Надъ этимъ опредѣленіемъ смѣялись сотни разъ, но смѣялись только поверхностные судьи. Дѣйствительно, взглянемъ хотя нѣсколько поглубже. Развѣ трагическая судьба не становится тѣмъ трагичнѣе, чѣмъ выше была вершина блаженства, съ которой низвергнутъ герой, или -- чтобы взять предметъ еще глубже -- развѣ дѣйствіе, производимое трагедіею, не достигаетъ своего апогея въ тѣхъ случаяхъ, когда вина героя, вслѣдствіе которой онъ въ концѣ погибаетъ, въ началѣ является чѣмъ-то вполнѣ безвреднымъ, невиннымъ, когда роковая ошибка, совершаемая героемъ, находится въ связи именно съ коренной сущностью его натуры и ея лучшими свойствами? А комедія -- развѣ не въ тѣхъ случаяхъ наиболѣе серьезно ея значеніе, когда изображаемое ею зло пустило особенно глубокіе корни, и она, однако, приводитъ все къ благополучному концу, и притомъ безъ всякаго принужденія? Въ этомъ собственно и заключается характеристичность средневѣковаго воззрѣнія на комическое. Отсутствіе пагубности, болѣзненности въ дурномъ и зломъ, которое изображаетъ авторъ, основывается на томъ, что зло въ теченіе дѣйствія преодолѣвается. Развитіе этого дѣйствія приводитъ участвующихъ въ немъ, равно какъ и зрителей, на болѣе высокую ступень, на ту вершину, съ которой дурное и уродливое представляется наблюдателю лежащимъ глубоко внизу и явственно виднымъ въ своемъ ничтожествѣ, и съ которой разсматриваемое злое является собственно уже какъ опровергнутая точка зрѣнія и слѣдовательно какъ нѣчто смѣшное. Во всей своей глубинѣ выступаетъ это воззрѣніе въ грандіознѣйшей комедіи всѣхъ временъ -- "Божественной Комедіи" Данта. Свершивъ свой тяжелый путь сквозь адъ и чистилище въ рай, а затѣмъ чрезъ всѣ небесныя сферы вознесясь до созерцанія несозданнаго, Дантъ показываетъ божественное правосудіе, представлявшееся ему сначала мщеніемъ всемогущества, уже на болѣе высокой ступени, какъ проявленіе заботящейся объ улучшеніи человѣчества премудрости, и наконецъ усматриваетъ въ этомъ правосудіи, какъ коренную сущность его, вселюбовь -- любовь, которая двигаетъ солнце и звѣзды.

Конечно, это не комедія въ древнемъ значеніи, какъ и не въ нашемъ. Построенная на такой идеѣ пьеса скорѣе осуществила бы нашъ идеалъ того, что мы называемъ драмой въ тѣсномъ смыслѣ. Но такое воззрѣніе на комедію находится въ близкомъ родствѣ съ Шекспировскимъ.

Шекспиръ видитъ, какъ въ мірѣ доброе и злое, возвышенное и смѣшное, радость и скорбь идутъ рядомъ, тѣсно сплетаются между собою, даже поглощаютъ другъ друга. Самое невинное можетъ оказаться вреднымъ, вредное можетъ сдѣлаться полезнымъ. За смѣхомъ слѣдуетъ плачъ, за плачемъ -- смѣхъ; бываетъ даже и такъ, что то же самое событіе, которое у одного, выжимаетъ слезы, другихъ заставляетъ хохотать; смотря по точкѣ зрѣнія наблюдающаго, данное дѣйствіе, положеніе представляется печальнымъ или забавнымъ.

Исходя изъ этого взгляда на окружающій міръ, Шекспиръ сообразно ему строитъ міръ своихъ драмъ. Тутъ причина того, что онъ охотно вплетаетъ въ трагическое дѣйствіе комическіе образы и мотивы, и что наоборотъ комическимъ дѣйствіямъ онъ обыкновенно создаетъ серьезную подкладку, или же сквозь громкія проявленія непринужденной веселости даетъ прорываться звукамъ серьезнымъ и величественнымъ. Этимъ обусловливается, что его характеры, какъ и въ дѣйствительной жизни, не просты, но очень сложны, представляютъ смѣсь добраго и злого, силы и слабости. Между великими трагическими фигурами Шекспира нѣтъ ни одного изъ немудреныхъ типовъ античнаго или даже классическаго французскаго театра; но и комическія лица его обыкновенно богаче и надѣлены болѣе индивидуальными чертами, чѣмъ тѣ, которыя созданы геніемъ Мольера.

Если во всемъ этомъ обнаруживается высокій реализмъ, то съ нимъ тѣсно связанъ характеризующій искусство Шекспира идеализмъ. И къ идеальному міровоззрѣнію поэта присоединяется рѣшительно оптимистическая струя -- струя, которая, выступая то сильнѣе, то слабѣе, а по временамъ и совершенно исчезая, въ концѣ концовъ оказывается неразрушимою. Шекспиръ вѣритъ въ прекрасное и доброе, вѣритъ, что оно находитъ себѣ осуществленіе въ человѣческихъ душахъ, вѣритъ въ цѣну этого міра и этой жизни. Онъ сохранилъ въ себѣ, хотя и не безъ тяжелой борьбы и не непоколебимою, вѣру въ то, что доброе одержитъ нѣкогда побѣду въ ходѣ міровыхъ судебъ. Этотъ оптимизмъ не отсутствуетъ и въ историческихъ хроникахъ Шекспира и даже въ его трагедіяхъ, но главнымъ образомъ живетъ онъ въ его комедіяхъ. Комедіи -- какъ бы часы отдохновенія, которые поэтъ отводитъ для оптимистическихъ, проникнутыхъ блаженною вѣрою движеній своей души. Тутъ онъ часто имѣетъ дѣло съ такими человѣческими конфликтами, такими человѣческими заблужденіями, которыя при извѣстныхъ обстоятельствахъ могли бы имѣть самыя пагубныя, самыя роковыя послѣдствія, но, благодаря счастливому сцѣпленію вещей, получаютъ благопріятную развязку. Этотъ счастливый исходъ не всегда есть логическое слѣдствіе поступковъ дѣйствующихъ лицъ; герои въ комедіяхъ Шекспира счастливы больше, чѣмъ они того заслуживаютъ, счастливы даже безъ ихъ содѣйствія -- и гдѣ же на сценѣ, гдѣ въ мірѣ не бываетъ этого! Тутъ, стало быть, дѣло случайности; но развѣ поэтъ можетъ не итти дальше простой случайности? Гдѣ поэтъ не видитъ, тамъ онъ, по крайней мѣрѣ, слышитъ чутьемъ. Посмотримъ, какъ справляется Шекспиръ съ случайностью въ одной изъ своихъ раннихъ пьесъ -- въ "Комедіи Ошибокъ".

Основной мотивъ этой комедіи онъ заимствовалъ изъ комедіи Плавта "Близнецы".

Въ римской пьесѣ драматическій интересъ, какъ извѣстно, сосредоточивается на послѣдствіяхъ поразительнаго сходства въ ростѣ, чертахъ лица и одинаковости именъ между главными дѣйствующими лицами -- двумя близнецами, которыхъ въ раннемъ дѣйствіи разлучила странная судьба и изъ которыхъ одинъ, ища другого по всему свѣту, нечаянно пріѣзжаетъ въ городъ, гдѣ тотъ живетъ, и тутъ смѣшиваютъ его съ отыскиваемымъ братомъ сограждане и ближайшіе родственники этого послѣдняго (даже его собственный рабъ). Отсюда происходятъ видимыя противорѣчія забавнѣйшаго свойства, всяческія путаницы, отъ которыхъ приходится особенно страдать живущему въ мѣстѣ дѣйствія брату, пока наконецъ, личная встрѣча обоихъ близнецовъ не вызываетъ внезапное разъясненіе. Неправдоподобность въ основаніяхъ этой фабулы нельзя было устранить, не разрушая ее самое.

Да Шекспиръ и не дѣлалъ попытку такого устраненія. Напротивъ того, принявъ, какъ необходимый фундаментъ своей комедіи, тотъ міръ, гдѣ господствуетъ случайность, онъ съ присущею ему послѣдовательностью постарался расширить господство случайности, онъ далъ ей поводъ проявить свою силу не въ одномъ только случаѣ, но во многихъ. Одной четѣ близнецовъ онъ противопоставляетъ другую, въ которой повторяется судьба первой: двумъ, схожимъ какъ двѣ капли воды, господамъ -- двухъ, въ такой же степени схожихъ, слугъ. За каждымъ изъ его Антифоловъ (такъ окрестилъ онъ Плавтовскихъ Менехмовъ) слѣдуетъ свой Дроміо. Безтолковая сама по себѣ исторія становится чрезъ это еще безтолковѣе, комизмъ путаницы усиливается до послѣдней степени. Но въ то же время зритель знакомится съ дѣйствіемъ случая, ему, помимо его вѣдома, внушается извѣстное почтеніе къ этой темной силѣ, поступающей по такой методѣ. Идея этого противопоставленія двухъ паръ близнецовъ была зарождена въ Шекспирѣ -- какъ это указано нѣсколько лѣтъ назадъ -- другою комедіею Плавта, "Амфитріонъ", откуда онъ въ частности заимствовалъ одну очень эффектную сцену.

Это еще не все. Черты непріятной нравственной испорченности, которую показываетъ намъ комедія Плавта, смягчены деликатною рукой Шекспира, отчасти совершенно переработаны, и вмѣстѣ съ тѣмъ введенъ новый элементъ -- любовный эпизодъ съ покамѣсть еще робковатой, но граціозной лирической окраской. Но и этимъ поэтъ не ограничился. Его творчеству представилась картина болѣе богатая и глубже задуманная, чѣмъ та, которая для обыкновеннаго писателя получалась изъ слитія во едино двухъ Плавтовскихъ фабулъ. Введя въ свою комедію личности и судьбы родителей обоихъ Антифоловъ, старика Эгеона и Эмиліи, онъ этимъ далъ своей комедіи приключеній рамку романтически-сказочнаго, но вмѣстѣ съ тѣмъ глубоко серьезнаго характера. Она въ самомъ началѣ пьесы показываетъ намъ полное превратностей судьбы прошедшее и открываетъ въ перспективѣ мрачное, грозящее опасностями будущее, представляя въ то же самое время экспозицію фабулы тутъ же начинающейся комедіи; но развязкѣ, сливаясь съ тѣмъ, что составляетъ сущность фабулы, она сообщаетъ высоко нравственную серьезность. Когда передъ нами легкія и тяжелыя ошибки, приключенія, невзгоды всѣхъ дѣйствующихъ лицъ разрѣшаются благотворнѣйшею гармоніею, когда излечилась боль душевной скорби, когда давно считавшаяся погибшею надежда вдругъ неожиданно осуществилась, когда благословеніе неба щедро пролилось на человѣка, которому еще за нѣсколько минутъ до того могила представлялась единственною желанною цѣлью -- тогда мы чувствуемъ и вѣримъ, что подъ загадочною игрою того, что мы называли случайностью, скрывается сознательное дѣйствіе высшей силы.

Этому чувству, этой вѣрѣ Шекспиръ въ разныя времена давалъ различное выраженіе. Уже въ только что названномъ первомъ произведеніи своей комической музы ему пріятно приспособлять къ этой цѣли дѣтски наивную форму сказки. Но въ концѣ своей поэтической карьеры онъ возвращается къ этой формѣ, чтобы пользоваться ею болѣе смѣлымъ образомъ. Въ "Периклѣ", въ "Зимней Сказкѣ", въ "Цимбелинѣ" дѣйствіе происходитъ съ явственнымъ, даже наглядно видимымъ участіемъ боговъ. Въ "Бурѣ" же является предъ нами сдѣлавшійся, благодаря силѣ человѣческаго духа, властелиномъ міра духовъ, Просперо, который, собственно, воплощаетъ въ себѣ мудрость, магическую силу и кротость самого Шекспира. Сказочный характеръ не отсутствуетъ и въ самыхъ блестящихъ комедіяхъ средняго періода, хотя въ нихъ онъ выражается совсѣмъ инымъ образомъ. Онѣ воспроизводятъ по своему грезу о золотомъ вѣкѣ.