Между тѣмъ какъ большинство остальныхъ драматурговъ понимаетъ комедію, какъ вѣрное зеркало окружающей ихъ дѣйствительности, и по внутреннему смыслу, и по всей внѣшней обстановкѣ, Шекспиръ любитъ переносить дѣйствіе своихъ комедій въ обстановку идеальную -- подъ прекрасное, свѣтлое небо, въ свѣжій зеленый лѣсъ, на берегъ моря -- въ обстановку, сильно возбуждающую воображеніе и дающую полный просторъ фантастической игрѣ счастья, представляющую множество поводовъ для неожиданныхъ встрѣчъ, значительныхъ событій, внезапныхъ поворотовъ судьбы. Драматическое дѣйствіе обыкновенно запутанное, случаю нерѣдко отводится роль болѣе крупная, чѣмъ въ трагедіи. Міръ, который выводится передъ нами, слѣдуетъ тѣмъ же самымъ законамъ, которыми управляется и міръ, гдѣ мы живемъ. Но это міръ, показываемый съ его свѣтлой, озаренной солнечнымъ сіяніемъ, стороны, въ безмятежные и счастливые дни -- міръ, въ которомъ мы чувствуемъ явственнѣе, чѣмъ въ нашей дѣйствительности, присутствіе благого Промысла. Существа, вращающіяся въ этомъ мірѣ -- люди плоти и крови, съ такими же склонностями, страстями, слабостями, особенностями, какія присущи людямъ, насъ окружающимъ. Но страсть въ нихъ не подымается на трагическую высоту; порочному, злому не дается возможность достигать своей цѣли; награда за доброе дѣло дается щедрѣе, чѣмъ гдѣ бы и когда бы то ни было, наказаніе гораздо мягче, часто даже меньше обыкновеннаго на большую половину. Во многихъ случаяхъ грѣхъ искупается раскаяніемъ. Все поведено такъ, чтобы злое было побѣждено добрымъ, чтобы дѣйствіе могло имѣть благополучный исходъ. Иногда неподатливость матеріала или слишкомъ глубоко забравшая и потомъ снова взлетѣвшая фантазія поэта служитъ причиною тому, что развязка представляется намъ недостаточно мотивированною, а въ драмахъ самаго ранняго и самаго поздняго періодовъ даже отчасти оскорбляетъ наше чувство поэтической справедливости.
Такое оскорбленіе причиняетъ намъ въ особенности одна пьеса, которую обыкновенно не подводятъ подъ рубрику собственно комедій, но которая Шекспиромъ была задумана какъ комедія -- именно "Венеціанскій Купецъ". Здѣсь это ощущеніе находится въ тѣсной связи съ трагическимъ подъемомъ, который совершился съ однимъ изъ дѣйствующихъ лицъ; я говорю о самомъ Шейлокѣ.
Шейлокъ принадлежитъ къ самымъ законченнымъ характерамъ, какіе создавалъ Шекспиръ, хотя на объясненіе его онъ удѣляетъ относительно немного мѣста. Концепція этой фигуры грандіозна въ такой же степени, въ какой высоко-художественна постановка ея въ дѣйствіи. Уже первыя слова, произносимыя Шейлокомъ, характеристичны, но еще характеристичнѣе -- какъ онъ ихъ произноситъ, и при каждомъ словѣ его вамъ кажется, что этотъ человѣкъ дѣйствительно стоитъ передъ вами, и вы сами дополняете мимику и жестикуляцію, которыми сопровождаются его рѣчи. Точно также, какъ въ "Ричардѣ III". Шекспиръ даетъ здѣсь актеру почтенную и въ высшей степени благодарную задачу.
Оба эти характера схожи между собою въ томъ, что сильная страсть владѣть ими съ демоническою мощью. У Шейлока это любовь къ собственности, къ деньгамъ. Увлеченіе этою страстью мало-по-малу превратило его сердце въ камень. Не всегда было оно такъ черство; пробуждающееся по временамъ нѣжное воспоминаніе его объ умершей женѣ, о томъ времени, когда онъ былъ женихомъ, кидаетъ мягкій, хорошій свѣтъ на ту пору. "Я получилъ отъ Леи кольцо въ тѣ годы, когда былъ еще юношей... За цѣлый лѣсъ обезьянъ не отдалъ бы я его..." Тѣ остатки нѣжности, теплоты, которые онъ еще ощущаетъ въ себѣ, принадлежатъ прошедшему, имѣютъ историческій, традиціонный характеръ. Чисто традиціонны и внѣшни его отношенія къ дочери; онъ всегда такъ мало понималъ ее, такъ мало заботился о ея внутренней жизни, такъ мало старался дѣйствовать на нее нравственно, и она такъ страдаетъ подъ гнетомъ его жестокой безчувственности, такъ трудно ей уважать его, что отцовскій домъ сдѣлался для нея адомъ, что изъ любви къ Лоренцо она убѣгаетъ отъ своего отца, какъ отъ тюремщика, и ни малѣйшее движеніе дочерняго чувства не заставляетъ ее поколебаться въ этомъ поступкѣ.
Бѣгство ея -- страшный ударъ для Шейлока; его родительскій авторитетъ, честь его дома позорно потрясены, но сильнѣе всего скорбитъ онъ о потерѣ своихъ драгоцѣнностей и своихъ червонцевъ.
Будучи безсердечнымъ отцомъ, безжалостнымъ ростовщикомъ, Шейлокъ однако чтитъ -- по-своему -- религію. Здѣсь главное для него дѣло -- строгое соблюденіе буквы закона, въ увеличеніи своего богатства онъ видитъ благословенье божье: "Барышъ есть благословеніе, когда его не воруешь". Если сердце его умерло для любви, то тѣмъ живѣе въ этомъ сердцѣ ненависть. Онъ ненавидитъ христіанъ вообще, но болѣе всѣхъ -- Антоніо, котораго великодушіе, гуманность рѣзко противоположны его собственнымъ свойствамъ, и который является ему помѣхой въ его денежныхъ дѣлахъ:
"Его за то такъ ненавижу я,
Что онъ христіанинъ; но вдвое больше
Еще за то, что въ гнусной простотѣ
Взаймы даетъ онъ деньги безъ процентовъ