И роста курсъ сбиваетъ между насъ,
Въ Венеціи. Пусть мнѣ хоть разъ одинъ
Ему бока пощупать доведется --
Ужъ ненависть старинную свою
Я утолю..."
Какимъ же образомъ Шекспиръ могъ сдѣлать этого человѣка симпатичнымъ для насъ, заставилъ насъ сочувствовать его судьбѣ? Прежде всего тѣмъ, что онъ дѣлаетъ Шейлока, каковъ онъ есть, вполнѣ понятнымъ для насъ, открываетъ нашимъ глазамъ его душу, даетъ намъ поводъ ставить самихъ себя въ его положеніе. Шейлокъ -- еврей, онъ принадлежитъ къ тому избранному народу, который носитъ на себѣ проклятіе вѣкового рабства, котораго преслѣдовали, грабили, мучили и теперь еще при всякомъ удобномъ случаѣ оскорбляютъ, топчутъ ногами. Это историческое освѣщеніе, въ которое ставитъ поэтъ эту фигуру, возвышаетъ ее и вмѣстѣ съ тѣмъ дѣлаетъ человѣчески понятной. "Онъ ненавидитъ мой священный народъ", можетъ сказать Шейлокъ объ Антоніо, и хотя этотъ мотивъ для него лично только одинъ изъ многихъ и не самый сильный, но, повидимому, всѣ остальные мотивы, которыми обусловливается его образъ дѣйствій, находятъ себѣ извѣстное оправданіе въ этой связи съ первымъ. Когда Шейлокъ говоритъ: "Да развѣ у жида нѣтъ глазъ? Развѣ у жида нѣтъ рукъ, органовъ, членовъ, чувствъ, привязанностей, страстей? Развѣ онъ не ѣстъ ту же пищу, что и христіанинъ? Развѣ онъ ранитъ себя не тѣмъ же оружіемъ и подверженъ не тѣмъ же болѣзнямъ? лечится не тѣми же средствами? согрѣвается и знобится не тѣмъ же лѣтомъ и не тою же зимою. Когда вы насъ колете, развѣ изъ насъ не идетъ кровь? Когда вы насъ щекочете, развѣ мы не смѣемся? Когда вы насъ отравляете, развѣ мы не умираемъ, а когда вы насъ оскорбляете, развѣ мы не отомщаемъ? Если мы похожи на васъ во всемъ остальномъ, то хотимъ быть похожи и въ этомъ!.." -- когда онъ говоритъ такія слова, мы сочувствуемъ ему, онъ, какъ человѣкъ, становится близокъ намъ.
Но съ этимъ находится въ тѣсной связи ощущеніе рѣзкаго диссонанса, испытываемое нами въ знаменитой сценѣ 4-го дѣйствія. Когда Шейлока не допускаютъ осуществить его кровожадное требованіе, когда даже онъ видитъ себя смертельно пораженнымъ въ томъ, что было для него самаго дорогого -- это есть не что иное, какъ поэтическая справедливость. Только противъ того, что его хотятъ заставить выкреститься, справедливо возстаетъ наше нравственное чувство. Современники поэта конечно не придавали этому обстоятельству такого важнаго значенія. Но для нашего нравственнаго чувства дѣло идетъ здѣсь не объ одной только поэтической справедливости. Шейлокъ сталъ слишкомъ близокъ намъ, мы слишкомъ хорошо узнали причину его ненависти, личность его сдѣлалась для насъ человѣчески слишкомъ значительною, несчастіе, поразившее его, вызываетъ въ насъ слишкомъ много сочувствія -- для того, чтобы мы могли примириться съ мыслью, что судьба его, дѣйствующая на насъ такъ трагически, не йотирована тоже трагически. Страшно потрясены мы, видя, какъ человѣкъ опирается на свое право, все готовъ отдать за то, чтобъ удержать это право ненарушимымъ, съ часу на часъ все болѣе и болѣе укрѣпляется въ убѣжденіи, что на него не посягнутъ -- и вдругъ чувствуетъ, что почва обрушивается подъ его ногами, видитъ, что у него отымаютъ его право во имя и въ формѣ права. И мы не можемъ отрѣшиться отъ мысли, что нѣтъ равномѣрнаго соотвѣтствія между грандіозною страстью Шейлока и этимъ судебнымъ рѣшеніемъ, вызваннымъ просто счастливою случайностью, софистическимъ толкованіемъ документа. Мы требуемъ, чтобы намъ доказали необходимость участи, поражающей этого человѣка, неизбѣжность его паденія. Вполнѣ основательными, истекающими изъ необходимости мы желаемъ видѣть не только высшія нравственныя побужденія его судей, но и мотивы юридическіе.
Тутъ диссонансъ, не находящій себѣ разрѣшенія. Шекспиру нельзя было избѣжать этого. Существеннѣйшую подробность сказки о тяжбѣ изъ-за фунта мяса, въ чемъ собственно и заключалась цѣль разсказа, его pointe, онъ не могъ и не хотѣлъ устранить. Вѣдь тутъ скрывается символически глубокая мысль: summum jus, summa injuria; вѣдь эта подробность была какъ нельзя болѣе пригодна для того, чтобы дать поэтической справедливости проявиться на Шейлокѣ въ самой энергической формѣ. Взятая отвлеченно, эта черта удовлетворяетъ нашъ разумъ, вызываетъ то пріятное впечатлѣніе, которое обыкновенно получается отъ умнаго разрѣшенія трудной задачи. А въ комедіи отвлеченность бываетъ нужна намъ очень часто, чтобы мы могли испытывать чистое наслажденіе. Очень часто при счастливомъ исходѣ плановъ, которые авторъ сдѣлалъ для насъ особенно интересными, при благопріятномъ поворотѣ въ судьбѣ лицъ, къ которымъ онъ съумѣлъ поселить въ насъ особенную симпатію, намъ не слѣдуетъ представлять себѣ въ слишкомъ живой реальности тѣ нравственныя отношенія и человѣческія индивидуальности, которымъ этотъ счастливый исходъ причинилъ глубокое оскорбленіе и сильный вредъ. Безъ такого отвлеченнаго характера только немногія комедіи приходились бы намъ по вкусу. Но Шекспиръ въ такой значительной степени затрудняетъ для насъ это отвлеченіе, потому, что самъ онъ на отвлеченіе неспособенъ, что всѣ эти дѣйствующія лица онъ изображаетъ съ одинаковою симпатіею, одинаковою объективностью; оттого въ его комедіяхъ развязка очень часто имѣетъ въ себѣ нѣчто не удовлетворяющее. Обыкновенно этотъ недостатокъ заключается въ томъ, что изъ-за существующей въ поэтѣ потребности счастливаго исхода ало, выступающее слишкомъ сильно въ нѣкоторыхъ изъ его фигуръ, не вполнѣ подавляется, вина оказывается недостаточно искупленною. Въ "Венеціанскомъ Купцѣ", наоборотъ: комическая развязка и трагическій характеръ, трагическая судьба, развивающаяся свойственнымъ комедіи путемъ.
Эта неспособность къ отвлеченію, въ связи съ способностью все видѣть, сдѣлала бы Шекспиру жизнь невыносимою, если бы боги не надѣлили его, какъ своимъ прекраснѣйшимъ даромъ, неисчерпаемою сокровищницею юмора. Юморъ вѣдь есть то свойство, благодаря которому противорѣчія между міромъ и человѣческой природой, заставляющія насъ самихъ страдать, дѣлаются для насъ сносными, такъ какъ мы обращаемь ихъ въ предметъ эстетическаго воззрѣнія на вещи -- воззрѣнія, вызывающаго смѣшанное чувство скорби и смѣха. Между тѣмъ какъ остроуміе проявляется въ томъ, что устанавливаетъ неожиданную связь между мыслями несовмѣстными, юморъ освѣщаетъ для нашего внутренняго чувства тѣ противорѣчія, которыя лежитъ въ самихъ вещахъ, въ нашихъ собственныхъ мысляхъ, чувствахъ и дѣйствіяхъ. Отношеніе къ собственному я необходимо для воспріятія юмористическаго впечатлѣнія точно также, какъ для воспріятія трагизма. Только поставивъ самихъ себя въ положеніе страдающаго героя, усматривая въ постигшей его участи спеціальный случай въ области общей человѣческой судьбы, мы бываемъ потрясены трагическимъ страданіемъ. И только въ томъ случаѣ, когда въ юмористической фигурѣ можемъ мы открыть основныя линіи человѣческой вообще и нашей собственной натуры, она подѣйствуетъ на насъ сообразно намѣренію и цѣли автора.
Юморъ, какъ свойство поэтическаго творчества, возможенъ только при полномъ освобожденіи поэта отъ подчиненія собственному я. Шекспиру нужно было сдѣлать самого себя предметомъ своего наблюденія, нужно было и поплакать и вмѣстѣ съ тѣмъ посмѣяться надъ противорѣчіями въ своей собственной натурѣ, для того, чтобы онъ могъ написать "Безплодныя усилія любви" -- старѣйшее изъ его произведеній, въ которомъ побѣдоносно выступаетъ юморъ. И съ этого времени дитя боговъ все шире и шире расправляетъ крылья, и все свѣтлѣе становятся созданія поэта. Юморъ одухотворяетъ Шекспировскую комедію, проникаетъ языкъ, оживляетъ характеръ и навѣваетъ цѣлебную прохладу героямъ его трагедій, постоянно находящимся въ сильнѣйшемъ напряженіи и возбужденіи всѣхъ своихъ силъ.