Поступокъ или поступки, которыми герой трагедіи навлекаетъ на себя страданіе, составляютъ то, что въ новое время назвали трагическою виною. Этотъ терминъ самъ по себѣ былъ бы совершенно правиленъ, представляй себѣ каждый ясно, о какомъ родѣ вины здѣсь идетъ рѣчь -- и именно, ни о чемъ иномъ, какъ о поводѣ къ страданью. Но когда подъ трагическою виною вздумали понимать противное нравственности дѣяніе, за которое виновный справедливо долженъ платиться, искупить которое ему слѣдуетъ своимъ страданіемъ, то извратили правильную точку зрѣнія до такой степени, что отняли у читателя возможность смотрѣть на представляющіеся въ произведеніяхъ великихъ трагиковъ факты такимъ образомъ, чтобы они производили вполнѣ чистое дѣйствіе. Вѣдь и Антигона Софокла, этотъ идеалъ дѣвственнаго величія, чистѣйшей братской любви и готовности жертвовать собою вѣрности долгу, тоже виновница своей трагической участи. Но какому филологу или эстетику безъ вышеупомянутаго несчастнаго смѣшенія могло бы когда-нибудь прійти въ голову поучать Антигону: ты провинилась тѣмъ, что пошла наперекоръ предписаніямъ государственной власти,-- какъ будто для нея было возможно что-нибудь, кромѣ исполненія закона высшаго на счетъ второстепенныхъ! Или кто изъ нихъ рѣшился бы даже находить ея проступокъ по крайней мѣрѣ въ томъ, что она преступила всѣ предѣлы рѣзкости въ своихъ возраженіяхъ представителю государственной власти, нарушила должное почтеніе къ нему,-- какъ будто но греческому воззрѣнію всякому, чьи родные подвергались поруганію, не предоставлялось отдаваться бурному порыву благороднаго гнѣва безъ всякаго стѣсненія и какъ будто этотъ проступокъ, если по греческой этикѣ то былъ проступокъ, заключалъ въ себѣ вину, хоть сколько-нибудь соотвѣтственную постигнувшей Антигону участи! И выходитъ изъ этого странный результатъ, благодаря которому вышесказанное ложное воззрѣніе можетъ быть легко доведено ad absurdum: оно заставляетъ, какъ за микроскопически малою, такъ и за безконечно крупною причиною признавать одинаково сильное дѣйствіе.

Тяжесть трагической вины не находится въ необходимой зависимости отъ степени нравственнаго проступка. Хороши или дурны въ нравственномъ смыслѣ поступки, влекущіе за собою трагическія страданія -- это не существенно. Суть прежде всего въ томъ, что эти дѣянія вызываютъ рѣзкое столкновеніе между героемъ и силою, которой мы не можемъ не признавать, и что при этомъ въ насъ образуется сознаніе неизбѣжности этого конфликта. Что сила, съ которою Антигона вступаетъ въ борьбу, есть государственная власть -- это обстоятельство налагаетъ на ея участь въ высокой степени печать необходимаго, а слѣдовательно и трагическаго, но ея трагическая вина отнюдь не становится черезъ это нравственнымъ прегрѣшеніемъ.

Если же представить себѣ героя, который попадаетъ въ столкновеніе не только съ внѣшними, офиціальными представителями нравственнаго мірового порядка, но и съ нимъ самимъ и котораго вовлекаетъ въ преступленіе неодолимая, все подчиняющая себѣ страсть,-- то задача писателя является съ одной стороны болѣе легкою, съ другой -- тѣмъ болѣе тяжелою. Облегчается ему этимъ мотивировка трагическаго страданія, такъ какъ въ этомъ случаѣ наше чувство, забѣгая впередъ драматическаго развитія дѣйствія, повелительно требуетъ такихъ страданій, затрудняется же, напротивъ того, возбужденіе состраданія, такъ какъ созерцаніе того, что признается за справедливую кару, съ состраданіемъ несовмѣстимо. Здѣсь всего явственнѣе обнаруживается ошибка тѣхъ, которые трагическій проступокъ превращаютъ въ нравственную вину; ибо чѣмъ сильнѣе нравственное прегрѣшеніе героя, тѣмъ труднѣе вызвать трагическое дѣйствіе. Здѣсь, поэтому, и болѣе, чѣмъ гдѣ-либо, можетъ проявиться искусство драматурга въ мотивировкѣ трагическаго проступка, пагубнаго дѣянія; и именно въ такихъ случаяхъ трагическая мощь Шекспира выступаетъ во всемъ своемъ блескѣ, не допуская никакого съ нею сравненія. Весьма далекій отъ того, чтобы нарисовать своего прегрѣшающаго героя возможно чернѣйшими красками, представить его какъ можно болѣе отталкивающимъ, Шекспиръ напротивъ старается сдѣлать его близкимъ намъ, уяснить намъ его поступокъ, превратить, если смѣю такъ выразиться, его вину въ невинность, насколько это возможно, или, какъ выражается Шиллеръ,--

Его вины большую часть стремится

Звѣздѣ его несчастной приписать.

Но средства, употребляемыя Шекспиромъ для достиженія этой цѣли, отличаются такою геніальною простотою, такъ непохожи на хитроумные пріемы, къ которымъ обыкновенно прибѣгаютъ слабодушные трагики позднѣйшаго періода, что вводятъ многихъ комментаторовъ въ заблужденіе насчетъ цѣли автора;-- но только комментаторовъ, и никогда -- безпритязательнаго читателя, а тѣмъ менѣе зрителя, ощущающаго на себѣ то дѣйствіе, которое желалъ вызвать поэтъ, не пускаясь въ разныя соображенія и мысли объ искусствѣ, благодаря которому оно вызвано.

Но тутъ благомыслящій слушатель можетъ сдѣлать мнѣ возраженіе, что вѣдь съ одной стороны весьма опасно дѣлать погрѣшающаго героя, трагическаго преступника предметомъ нашего сочувствія. Я признаю это опасеніе вполнѣ основательнымъ; мало того -- я держусь основаннаго на опытѣ и размышленіи убѣжденія, что легко воспламеняемая фантазія, сильно развитая страсть къ подражанію могутъ совсѣмъ не въ единичныхъ случаяхъ увлекать зрителя къ совершенію трагическаго поступка въ дѣйствительности. Однакоже, если ради возможности пагубныхъ послѣдствій мы стали бы изгонять изъ нашего государства тотъ или другой родъ трагедій или трагедію вообще, то, дѣйствуя послѣдовательно, не пришли ли бы мы, пожалуй, къ требованію изгонять и всякій родъ искусства, а наконецъ и науку? Искусство само по себѣ не преслѣдуетъ никакихъ цѣлей практической полезности и никакихъ нравственныхъ цѣлей; оно существуетъ исключительно для того, чтобы возвышать и укрѣплять наше отношеніе къ жизни. Но кто смотритъ на нравственное дѣйствіе искусства -- я говорю объ искусствѣ истинномъ -- совершенно безпристрастно, тотъ не можетъ не убѣждаться, что въ общемъ результатѣ послѣдствія благотворныя превосходятъ пагубныя, если, быть можетъ, не количествомъ, то ужъ непремѣнно внутреннимъ значеніемъ. А что касается въ частности Шекспира и тѣхъ его трагедій, въ которыхъ онъ хочетъ вызвать наше сочувствіе къ преступному герою, то развѣ есть человѣческая точка зрѣнія болѣе высокая, чѣмъ та, которая все понимаетъ и все прощаетъ? Развѣ не божественнѣе искренно сострадать Отелло или Макбету, чѣмъ осуждать ихъ за совершенное ими?

Дѣло въ томъ, что не слѣдуетъ смѣшивать между собой разнородныя сферы жизни и совершенно различныя точки зрѣнія. Сцена, на которой разыгрывается трагедія, не залъ суда; поэтъ не адвокатъ и зритель не судья. Но характеристично, что въ то самое время, когда слабоватое человѣчество наполняетъ залы суда, чтобы вести пустую игру съ понятіемъ отвѣтственности или невмѣняемости, игру, которая въ своихъ конечныхъ результатахъ должна обращать мечъ правосудія въ дѣтскую игрушку -- въ то самое время трагическій поэтъ-судья часто чувствуетъ въ себѣ призваніе формулировать нравственные строгіе приговоры.

Но въ чемъ я твердо убѣжденъ, это въ томъ, что основательное изученіе трагедій Шекспира должно настолько же содѣйствовать развитію истинной гуманности, насколько разрушать гуманность фальшивую, которая готова отпускать преступнику его вину на счетъ общества и съ опасностью для него.

Если Шекспиръ сдѣлался величайшимъ изъ всѣхъ трагическихъ писателей, то причина этого заключается прежде всего въ глубинѣ его духа и правдивости его генія. Ему не нужно было никакой традиціонной эстетической теоріи, чтобы дойти до понятія о трагическомъ. По его воззрѣнію, задача драмы одна -- показывать природѣ ее самое въ зеркалѣ. И человѣческая натура, человѣческая жизнь представляли ему множество трагическихъ моментовъ, трагическихъ судебъ, которыя онъ со своею міровою симпатіею, плодомъ его собственнаго душевнаго опыта, наблюдалъ, чувствовалъ и пытливо изслѣдовалъ. Драматическое творчество сдѣлалось его призваніемъ, но онъ не обращалъ его въ дѣловое занятіе, и какъ вообще искусство было для него священно, такъ трагическое прежде и больше всего. Не онъ гнался за трагическими сюжетами, скорѣе они гнались за нимъ. Только первое драматическое произведеніе его, полная крови и ужасовъ трагедія "Титъ Андроникъ" очевидно была обязана своимъ существованіемъ не внутренней потребности поэта, а желанію начинающаго драматурга соперничать съ блестящимъ образцомъ -- Марло и его подражателями. Авторъ "Тита Андроника" еще не созрѣлъ для этого матеріала, да и вообще для трагедіи; тѣмъ не менѣе онъ уже тогда чутьемъ понималъ, какъ развивается и обнаруживается трагическая страсть, и если въ драматической композиціи, драматическомъ языкѣ онъ оказывается усерднымъ и равноправнымъ ученикомъ Марло, то въ искусствѣ вызвать трагическое впечатлѣніе онъ уже съ самаго начала оставляетъ далеко позади себя своего предшественника.