И долго пробылъ онъ?
Гораціо. Покамѣстъ сотню
Успѣешь насчитать, считая тихо.
Мар. и Бер. О, дольше, дольше!
Гораціо. Нѣтъ, при мнѣ не дольше.
Гамлетъ. И цвѣтъ волосъ на бородѣ сѣдой?
Гораціо. Да, черный съ просѣдью, какъ былъ при жизни.
Гамле ъ. Я эту ночь не сплю: случиться можетъ,
Что онъ опять придетъ...
Еще болѣе важности, чѣмъ вышесказанное, имѣла для основнаго характера Шекспировской трагедіи привычка тогдашней сцены распространять границы самого драматическаго дѣйствія шире, чѣмъ это дѣлали или чѣмъ обыкновенно дѣлаютъ другіе подражатели древнихъ. Подражатели эти большею частью представляютъ передъ глазами зрителя только кризисъ дѣйствія; а то, что происходило прежде, предполагается, и о немъ узнаетъ зритель путемъ разсказа; англичане же все, принадлежавшее къ ходу интриги, обыкновенно включали въ само дѣйствіе.