Близь Сурента высокій мысъ простирался въ море. Онъ былъ посвященъ вѣчно дѣвствующей Минервѣ. Древній величественный храмъ, построенный еще Улиссомъ, стоявшій на холмѣ, изъ за масличной рощи видѣнъ былъ издалека {Pompeiis contiguum est Campanorum Syraeum, unde Athenaeum, id est Minerviuni imminet, quod quidam Prenussum nominaht Promontorium. Extat autem in extremo ejus Minervae sacellum, quod Ulysses aedificaviu Hinc ad Capreae insulam curfus eft brevissimus; circumflectenti vero Promontorium, exiguae quaedam occurrunt insulae, saxosae quidem atque desertae, quas Sirenas adpellant. Strabo Lib. V.}; деревенька, въ которой жили рыбаки, лежала между плодоносными садами по каменистому берегу. Противу мыса далеко въ морѣ прелестно зеленѣлся островъ Капрея. Отъ него катились волны къ землѣ, и шумѣли у высунувшихся скалъ, подъ которыми виднѣлись хижины, какъ гнѣзда ласточекъ подъ кровлями.
Здѣсь жила Аглая, вѣрная супруга престарѣлаго Bіaca, съ дѣтьми своими. Передъ окнами ея тростниковой хижины были развѣшаны сѣти по голымъ камнямъ; въ ближнемъ маленькомъ заливѣ, гдѣ берегъ глубже вдавался въ землю, привязанная лодка колебалась на волнующихся водахъ. Уединенно, подобно вдовицѣ, Аглая жила уже два продолжительные печальные мѣсяца, вѣрный ея Віасъ, съ тайною горестію, простился съ нею и дѣтьми, и съ одними токмо орудіями, нужными для рыбной ловли, пустился въ отдаленное море. Никто не зналъ, куда онъ поплылъ, никто не могъ сказать, гдѣ онъ, живъ, или нѣтъ. Правда, садясь въ лодку, онъ сказалъ: "если вы долго не увидите меня, не печальтесь, мои милые! Полетятъ перепелки густыми стадами съ нашихъ полей на Капрею, чтобы тамъ отдохнуть отъ осенняго путешествія, и вы увидите мою лодку, отягощенную добычею, увидите и меня. Но то было слабое утѣшеніе для робкой супруги: ахъ! все ея счастіе ввѣрялось утлой лодкѣ. Добродѣтельные страдалицы охотно прибѣгаютъ къ небу. Часто она водила своихъ дѣтей то въ храмъ Минервы, то въ гротѣ, на морскомъ берегу посвященный Сиренамъ; тамъ они изливали свою горесть предъ богинями. просили себѣ утѣшенія и помощи, просили покровительства отсутствующему супругу и отцу.
Между тѣмъ Віасъ жилъ на островъ Капреѣ. Тамъ простиралась глубоко въ каменистый берегъ мрачная, пространная пещера. Лодка могла удобно входить въ оную и стоять подъ обширнымъ сводомъ безопасно отъ вѣтровъ и дождей, какъ бы подъ непроницаемою кровлею. Внутри пещеры возвышался помостъ, и образовалось для житья удобное мѣсто. Передъ входомъ въ нее, нѣсколько камней возвышаясь надъ поверхностію моря, разсѣявали силу волнъ. Въ самомъ нутри пещеры изъ отверстія журчалъ источникъ сладкой воды, и струился по изрытому имъ глубокому потоку подлъ каменной стѣны, чтобы смѣшать свои воды съ солеными волнами.
Уединенно и въ уныніи Bіaсъ сидѣлъ на сухой травѣ. Передъ нимъ горѣлъ и трещалъ огонь, на которомъ кипѣлъ глиняной горшокъ съ рыбою. Годные для пищи листья и корни лежали подлѣ него. Онъ мылъ ихъ въ деревянной чашъ, наполненной чистою водою. Его жалобный голосъ раздавался томно по своду.
"Безумное любопытство!" такъ онъ жаловался: "отъ тебя всѣ мои страданія! Для чего я желалъ поднять завѣсу, отъ насъ скрывающую будущее, для чего проникать въ тайны, столь мудро сокрытыя въ священномъ туманѣ провидѣніемъ боговъ отъ нашихъ взоровъ? Не похожъ ли я на ребенка, которой съ дерзкимъ любопытствомъ хочетъ узнать, что кроется въ норѣ ехидны? не дерзновенно ли было предлагать безразсудный вопросъ, долголи я проживу, чужеземному мудрецу, по жеребьямъ предсказывавшему будущее? Какъ я могъ знать, получу ли приятной, или неприятной отвѣтъ? и по чему я ожидалъ токмо счастливаго предсказанія? О! я наказанъ, жестоко наказанъ за свое безуміе. Голосъ предсказателя непрестанно раздается въ ушахъ моихъ: "Старикъ!" сказалъ онъ мнѣ съ торжественною важностію, потрясти: и посмотрѣвъ жеребьи: "сѣдые твои волосы должны бы были запретить тебѣ дѣлать такой вопросъ; но не ужасайся. Никто не избѣжитъ своей судьбины, узнай свои жребій: многіе дни, нѣскольно мѣсяцевъ, одинъ годъ готовитъ тебѣ гробы!" -- О боги! въ какомъ былъ я отчаяніи! какъ я желалъ не знать конца моей жизни! и такъ еще одинъ годъ; не болѣе остается мнѣ смотрѣть на свѣтъ: одинъ токмо годъ я буду супругомъ и отцемъ! Боги! для чего вы людямъ открываете гибельную науку предузнавать судьбу другихъ? Мое предвидѣніе отравляетъ всѣ мои удовольствія. Но отпустите, милосердые боги! отпустите ропоту горести! Не самъ ли я желалъ того? не самъ ли я сдѣлалъ дерзкій вопросъ? и мое предвидѣніе не будетъ ли полезно моему семейству? Віасъ, если бы ты не зналъ судьбы своей, то послѣдніе дни твои прошли бы въ бѣдности и безпечности; если бы ты, не приготовившись, низшелъ въ царство тѣней, твоя жена и дѣти были бы принуждены сдѣлаться нищими: но теперь, когда ты можешь сочесть дни свои, теперь ты печешься объ нихъ. Собери столько, сколько имъ будетъ нужно, чтобы беззаботно пройти по пути жизни. Такъ! я не перемѣню своего намѣренія; я хочу, въ удаленіи отъ сообщества вашего, мои любезные! въ удаленіи отъ людей, посвятить остатокъ моихъ дней работъ, работѣ вамъ полезной! уже цѣлые два мѣсяца прошли, какъ я живу въ етой пещеръ; я много приобрѣлъ: у здѣшняго берега повсюду множество рыбы. Служители Цезаря охотно покупаютъ у меня, и платятъ хорошо. Ободримся же! А ты, утѣшительная мысль о женъ и дѣтяхъ! подкрѣпляй меня, когда мнѣ будетъ казаться тягостно жить въ етомъ темномъ каменномъ сводъ, когда я пламенно буду желать броситься въ объятія моихъ дѣгтй, на грудь моей Аглаи. Ахъ! и они: часто и сердечно будутъ желать увидѣться съ отцемъ и супругомъ. Но если я послѣдую моей склонности, мнѣ представится тысяча постороннихъ занятій, тысяча развлеченій; кратной срокъ жизни пролетитъ, и я не припасу ничего, чѣмъ бы они могли жить безъ меня. Нѣтъ, нѣтъ! я хочу изъ сего свѣта выдти съ радостною мыслію, что моими попеченіями утверждено ихъ счастіе. До осени я выработаю еще довольно денегъ; потомъ уже возвращусь. Сего дня ловля моя была счастлива. Завтра по утру я отнесу въ подарокъ Цезарю большаго сазана и огромнаго морскаго рака; подлинно они могутъ быть токмо на Царскомъ столѣ. Надѣюсь, что его великодушіе и щедрость освободятъ меня гораздо ранѣе отъ сего печальнаго одиночества, и доставятъ мнѣ удовольствіе передъ концемъ жизни долѣе наслаждатьсг семейственнымъ счастіемъ, долѣе нежели бы одно мое прилѣжаніе могло доставить
Такъ онъ говорилъ въ продолженіи скуднаго своего стола, и потомъ легъ спать. По утру крикъ птицъ, сидящихъ на яицахъ по ближнимъ скаламъ, пробудилъ его. Онъ взялъ два кувшина, положилъ въ одинъ сазана, въ другой рака, и собирался плыть подлѣ берега; но волны поднимались очень высоко и грозили разбить его лодку о скалы. Онъ возвратился опять въ свою пещеру. "Досадно!" говорилъ онъ, привязывая крѣпко свою лодку: "досадно, если прекрасная моя добыча погибнетъ въ продолжительной неволѣ. Уже блистательная чешуя рыбы потемнѣла, и изъ подъ нее видна красная кожа. Если я прожду, пока утихнетъ вѣтръ, то, быть можетъ, она потеряетъ и жизнь и цѣну. Не попытаться ли мнѣ взлезть на горы? Недавно, когда я собиралъ дрова и траву, я вышелъ черезъ узкую каменистую долину на самый верхъ горы; можетъ быть найду и тропинку, идущую на равнину. Такъ, попытаемся."
Тутъ онъ привязалъ кувшины къ суковатой палкѣ, взялъ ее на плечо, положилъ хлѣба въ карманъ, и началъ взбираться по крутой отлогости съ камня на камень. Часто онъ ненаходилъ, куда ступить ногою; часто онъ, пробираясь между камней, былъ останавливаемъ большими кувшинами, которые ему препятствовали подниматься выше. Изъ предосторожности онъ время отъ времени сламывалъ сухія вѣтви, или срывалъ травы, растущія по камнямъ, и бросалъ ихъ на узкую тропинку, чтобы на возвратномъ пути не потерять дороги. Часто онъ садился въ высокую траву, зеленѣвшуюся тамъ и сямъ, отдыхалъ и собирался съ силами.
Наконецъ съ вершины горы открылся прелестиѣйшій видъ на долину. Здѣсь сѣлъ Віасъ, съѣлъ небольшой свой обѣдъ, и подкрѣпясь, пошелъ по дорогъ въ долину. Дикая каменистая лощина, къ которой гнѣздились токмо орлы, извивалась ниже и ниже, и наконецъ потерялась въ плодоносной равнинѣ. Тамъ были видны то прохладныя рощицы, оглашаемыя пѣніемъ птицъ, то зеленѣющіеся луга, то цвѣтущіе холмы; все казалось однимъ прелестнымъ садомъ. Изъ прекрасныхъ гротовъ выглядывали маленькіе козлоногіе Фавны; молодыя Нимфы блуждали по лѣсочкамъ {In sylvis quoque ac nemoribus (Caprearum insulae Tiberius) pвssim Venerios locos eommentus est, prostrantesque per antra et cavas rupes ex utriusque fexus pube; Paniscorum et Nympharum habitu. Suet. in Tiber. C. 4З.}.
"Куда пришелъ я?" сказалъ Віасъ, и остановился: "не уже ли Дріяды и Caтиры ходятъ здѣсь въ видимыхъ образахъ? Долженъ ли я идти далѣе, или въ трепетномъ благоговѣніи остановиться здѣсь? Не прогнѣваются ли боги? что я войду въ священное сіе мѣсто?"
Вдругъ изъ кустарника выбѣжала толпа маленькихъ рѣзвыхъ Фавновъ: одни играли на свирѣляхъ, другіе хлопали разщепанными тростями ситника, третьи, повертывали своими рожнами, увитыми листьями, и всѣ вокругъ удивленнаго рыбака плясали. Со смѣхомъ они подпрыгивали ближе и ближе къ нему. Віасъ стоялъ въ изумленія. Куда онъ могъ обратиться? Но между тѣмъ какъ онъ размышлялъ, изъ лѣсочка вылетѣлъ хоръ Нимфъ; онъ схватились руками, составили около него щумящій, веселый кругъ, и съ пѣснями начали связывать его цвѣточными цѣпями. Віасъ бросился на колѣни и поднялъ руки. Нимфы лукаво дергали его за бороду, шутя трясли его кувшины, и всякимъ образомъ, задирали его. Въ недоумѣніи, качая головою, всталъ онъ опять на ноги. Фавны снова начали плясать, обвивать, его длинными цвѣтами изъ зеленаго хмѣлю и извивающагося плюща, и тащить его съ хлопаньемъ, съ игрою на свирѣляхъ.