"Что ворчитъ скотъ?" спросилъ Тиверій. Одинъ изъ Фавновъ повторилъ слова рыбака. "Что?" восклицалъ Цезарь: "ты еще дерзаешь смѣяться надъ моимъ милосердіемъ? Возмите тотчасъ рака и изцарапайте имъ крѣпче ему щеки. Смѣхъ долженъ уступить плачу {In paucis quam debus, Capreas attigit, piscatori, qui fibi secretum agenti, grandem mullum inopinanter obtulerat, perfricari eodent jusce facieni jufsit: territus, quod is a tergo infulae, per afpera et devia, etepsifset ad se, Gratulanti autem inter poenam, quod non et locuftam, quani praegrandem ceperat, obtulifset, locusta quoque lacerari os imperavit. Suet. Tiber. C. 60.}!"
Они исполнили приказаніе съ насмѣшками и шумною радостію. Несчастный, окровавленный старикъ стоялъ въ кругу безчувственныхъ рабовъ, повинующихся съ удовольствіемъ жестокому сластолюбцу: такъ воръ понуждаетъ лошадей скакать на распутія, чтобы тамъ, зарѣзавъ нѣкоторыхъ изъ нихъ, воспользоваться дорогими ихъ кожами. Ахъ! благородная любовь возбуждаетъ благородныя чувствованія; сладострастіе притупляетъ ихъ. Наконецъ Цезарь страшнымъ голосомъ закричалъ: "Глупая образина, ты пробылъ послѣдній день на моемъ островѣ! Если завтра восходящее солнце застанетъ тебя здѣсь, то я безъ пощады, отдамъ тебя на съѣденіе твоимъ морскимъ рыбамъ и ракамъ {Garnificiane ejus ostenditur locus Gapreis; unde damnatos, post longa et exqisia tormenta praecipitari coram. se in mare jubebat, excipiente clafsiariorum manu, et contis atrque remis elidente cadavera, ne cui residui spirittis quidquam inesset. Suet. Tib. Cap. 62.}."
Тутъ Віасъ повѣсилъ свои кувшины на плеча, и изъ грота выскочилъ въ трепетѣ. Едва могъ онъ найти опять дорогу черезъ гору, едва могъ онъ найти свои члены тащить по узкой тропинкѣ. Онъ остановился у одного источника, смылъ кровь съ израненнаго своего лица, и натеръ его сокомъ цѣлебныхъ травъ; сухими крошками утолилъ голодъ. Поздно пришелъ онъ съ свою пещеру, бросился утомленный на постель, призвалъ сонъ, которой скоро и охотно закрылъ омоченные его глаза.
Едва засѣрѣлось утро, Віасъ всѣ свои снасти и выработанныя деньги уложилъ въ лодку и силился плыть къ Минервину мысу. Волны поднимались еще высоко; но страхъ отъ прещенія Цезарева принудилъ его отважиться на опасное плаваніе. "Лучше" думалъ онъ: "подвергнуться власти свирѣпствующихъ волнъ, нежели злобнаго тирана; воды умерщвляютъ по крайней мѣрѣ скоро: тиранъ, въ продолжительныхъ мученіяхъ." Наконецъ его лодка счастливо вошла въ безопасной маленькой заливъ, Віасъ, полный желанія, спѣшилъ по камнямъ къ своему жилищу; когда онъ вошелъ въ хижину, съ громкимъ крикомъ вскочила жена его изъ за работы; но взглянувъ на истерзанное его лице, въ страхѣ отступила назадъ. Дѣти съ радостными поздравленіями бѣжали къ нему. "Не страшитесь, мои любезные?" началъ онъ говорить: "кто нанесъ мнѣ сіи раны, тотъ возвратилъ меня вамъ. Онъ хотѣлъ осрамить и наказать меня, и напротивъ ускорилъ и мое и ваше счастіе. Его насмѣшки хотя окровавили мои щеки, но излѣчили душу мою: ибо онъ показалъ мнѣ ясно обманъ корыстолюбиваго предсказателя, которой удалилъ меня отъ вашихъ объятій и отъ всѣхъ радостей." За симъ онъ разсказалъ, какъ злобный предсказатель насмѣялся надъ нимъ, какъ онъ самъ до своей смерти хотѣлъ утвердить ихъ благосостояніе; какъ онъ совершенно одинъ жилъ въ Капреѣ, перенесъ тоску и поруганіе, и съ тѣсъ нашелъ истину, утѣшеніе и свободу. Тутъ Аглая, исполненная пламенной любви и благодарности, не страшась свѣжихъ ранъ, бросилась въ его объятія, въ восторгѣ и со слезами цѣловала каждый красноватый рубецъ на лицъ его. Вокругъ ихъ прыгали и лепетали ихъ дѣти.
"Теперь никакой обманщикъ не одурачитъ меня болѣе" сказалъ Віасъ: "никакое лукавство, никакая сила, кромѣ смерти, не вырвутъ меня изъ вашихъ объятій. Твердость моя уже не пропадетъ такъ скоро; ибо я вижу ясно: несчастія бываютъ для насъ счастіемъ; изъ обманчивыхъ надеждъ произрастаютъ истинныя блага; повсюду господствуетъ нѣкоторое равновѣсіе между удовольствіями и неудовольствіями, и почти всегда изъ преходящихъ страданій проистекаютъ постоянныя радости."
Перевод Василия Перевощикова
"Вѣстникъ Европы", No 3, 1816