Тиверій. Твоя отговорка, старикъ, простодушна, или довольно хитра; я вижу въ тебѣ или легковѣрнѣйшаго человѣка, или коварнаго лицемѣра. Но знай, меня не обманетъ никакая глупая сказка! Ни одинъ смертный не можетъ проникнуть воли безсмертныхъ боговъ, опредѣляющихъ каждому человѣку конецъ его жизни; ни одинъ здравомыслящій не повѣритъ, что кто либо въ самомъ дѣлѣ можетъ обладать сею наукою,
Віасъ. Но мудрецъ трясъ жеребьи для меня, а жеребьи мѣшаютъ боги.
Цезоній. Скажи лучше: искусно сдѣланная рукоятка мѣшаетъ ихъ. Не воленъ ли онъ мѣшать ихъ столь часте и столь хитро, какъ ему хочется? и потомъ, не воленъ ли онъ толковать ихъ худо, ила хорошо?
Віасъ. О какъ бы я былъ счастливъ, если бы ето такъ случилось? Но возможно ли чтобы земля носила такихъ злобныхъ обманщиковъ?
Цезоній. Не сомнѣвайся! корысть раждаетъ и еще гнуснѣйшихъ дѣтей. Твой мудрецъ былъ плутъ, который тебя лишилъ и денегъ и лучштхъ удовольствій жизни. Признайся, что ты далъ ему?
Віасъ. Я далъ ему столько, сколько стоитъ коза. И не уже ли онъ обманулъ меня въ такой большой суммъ?
Цезоній. Вѣроятно! Въ доказательство его лжи, ты можешь прожить еще пятьдесять лѣтъ.
Віасъ. Я вѣрю тебѣ: горожане гораздо мудрѣе деревенскихъ жителей.
Тпверій. А я вѣрю, что ты въ самомъ дѣлъ дуракъ. Я презираю подаркомъ человѣка столь же глупаго какъ и его рыба. Фавны! возмите его, и въ наказаніе натрите сазаномъ, котораго онъ притащилъ сюда, грубое его лице, и выведите отсюда вонъ.
Тутъ Фавны рыбою натерли Віасу лице такъ, что чешуя висѣла у него на бородѣ и рѣсницахъ, "О! ето можно еще вытерпѣть"' говроитъ Bіaсъ въ продолженіи шутки: "ну, если бы я сперва поднесъ морскаго рака, колючаго морскаго рака -- о! тогда шутка была бы дурна!"