-- За вами оставался этотъ поцѣлуй съ самаго Везенштейна!-- кричитъ онъ дико и почти съ торжествомъ.
И снова воцаряется тишина. Если только такъ можно назвать звонъ въ ушахъ и стукъ въ вискахъ.
-- Я полагаю,-- произносить она наконецъ съ великимъ трудомъ, точно разучилась говорить:-- что этого... этого слѣдовало ожидать... все это время... да! но только я... не предвидѣла этого... Я думаю, что мнѣ никто не повѣрить... но... я не предвидѣла итого! а вы?
Онъ не отвѣчаетъ.
Онъ все еще находится подъ впечатлѣніемъ этого, давно обѣщаннаго и, наконецъ, даннаго, блаженнаго поцѣлуя.
-- Неужели,-- говоритъ она, пронзительно и съ мрачнымъ упрекомъ въ голосѣ взглядывая на него: -- неужели вы предвидѣли... вы знали... вы думали...
-- Я ничего не думалъ!-- кричитъ онъ, приходя въ себя отъ ея горькаго упрека.-- О, милая, неужели вы такого дурного обо мнѣ мнѣнія, и думаете, что я намѣренно привелъ васъ къ этому? Говорю вамъ, что я ни о чемъ не думалъ! Я только зналъ, что жъ продолженіе двухъ часовъ, черезъ каждыя двѣ недѣли вы позволяете мнѣ жить! вы допускаете меня наслаждаться вашимъ обществомъ, этого съ меня было довольно! Я не заглядывалъ впередъ!
Она вернулась на скамью и забилась въ уголъ.
-- Я думаю,-- говоритъ она, безнадежно качая головой,-- что въ сущности, мы оба жили нашими воскресеньями!
Потомъ добавляетъ со стономъ: