Но даже и тутъ его собственныя слова дико звучатъ въ его ушахъ, а голова кружится.
-- Да,-- отвѣчаетъ она, почти не сознавая того, что говоритъ,-- вишни отцвѣли, и сирень скоро отойдетъ, и мы должны уѣхать!
Часто, впослѣдствіи она припоминала всю эту сцену, какъ она сообщила ему о своемъ отъѣздѣ. Воображеніе рисовало ее въ разнообразныхъ формахъ и краскахъ, но дѣйствительность не походила на все это.
Онъ не выражаетъ ни сожалѣнія, ни удивленія, онъ ничего не выражаетъ. Онъ только приподнимаетъ бѣлую ручку, лежащую въ его рукѣ, подноситъ ее къ своимъ губамъ и долго и нѣжно цѣлуетъ тонкія, красивыя линіи, въ которыхъ написана его судьба.
Куда дѣвалась его робость? Вѣдь только боязнь разсердить ее дѣлала его застѣнчивымъ, а даже и онъ не можетъ не видѣть, что она не сердится. Правда, она блѣдна, но отъ сдержанной страсти; она тиха, но это молчаніе человѣка, который съ безумной радостью видитъ, какъ передъ нимъ открывается новый, чудный міръ.
-- А грустно ли вамъ?-- спрашиваетъ она чуть не съ рыданіемъ.-- Вы не сказали мнѣ, грустно ли вамъ, что мы уѣзжаемъ?
Онъ уже не лежитъ больше на травѣ. Онъ стоитъ теперь передъ нею на колѣняхъ.
-- Грустно ли?-- повторяетъ онъ съ какимъ-то восторженнымъ пренебреженіемъ.-- Отчего же мнѣ можетъ быть грустно? Теперь только вы однѣ можете когда-либо заставить меня груститъ!
Итакъ, совершилось, наконецъ. Она на минуту закрываетъ глаза, какъ человѣкъ, которому почти больно отъ безмѣрнаго счастія, и чувствуетъ, что онъ обнимаетъ ее.
Нѣсколько секундъ они стоятъ обнявшись; дыханіе ея касается его волосъ. Лица ихъ медленно приближаются другъ къ другу, губы готовы слиться въ поцѣлуй, какъ вдругъ...