Проходит десять дней. Нас переводят в новую камеру. Мы понемногу успокаиваемся в надежде, что в конце концов все образуется. Должны же принять какие-нибудь меры в отношении нас!
А время шло. Начался третий месяц нашего заключения.
— Эх, подло же вышло в конце концов! — заявляет Петровский.
— Кто же знал, что так случится, — отвечает Исаченко, чувствовавший себя виновным перед нами за то, что так красочно расписывал нам прелести житья-бытья в Германии.
Виноват ли он был в том, что германские социал-демократы оказались под стать офицерам императора Вильгельма?
Ни у кого из нас не хватало смелости бросить ему упрек в том, что он пытался создать обольстительную химеру.
Вскоре нам объявили, что дело наше будет заочно рассматривать специальная комиссия.
Мы забрасывали комиссию заявлениями с просьбами ускорить решение по нашему вопросу. Должно быть, мы изрядно надоели немцам. Чтобы раз навсегда от нас избавиться, комиссия решила отправить нас обратно в Польшу. В то время твердо установленных отношений Германии с Россией еще не было.
Комиссия не доверяла нашим показаниям и предпочла наиболее простой выход из положения.
Это было поистине Соломоново решение, но мы должны были подчиниться.