-- Как?.. Она недовольна?..
-- Шла она к тебе позировать в обнажении, а ты пишешь с нее кисею.
-- Но ты сам же говорил, что она стесняется.
-- Э-эх, брат ты мой!.. Как же ты еще мало знаешь женщину!..
Этот разговор вселил в меня какое-то новое и странное чувство. Где же правда в словах женщины, в ее улыбке, в ее манере держать себя? Я боялся смутить Клавдию Романовну, пока она раздевалась и ее появление в кисее я объяснил только ее нерешительностью. Ведь многие же натурщицы делают так: выходят из-за ширмочки и прячутся за собственной кофточкой или за юбкой, и эта стыдливость их всегда так сливается с тоном моих художественных настроений. Наступает момент творчества, и я перестаю видеть в натурщице тело женщины. До этого момента натурщица точно угадывает мое настроение и как будто оберегает меня от чего-то, пока не сделаешь первых пяти-шести мазков, после чего натура уже перевоплощается.
С каким-то странным, не прежним чувством повстречался я с моей натурщицей, когда она пришла на следующий сеанс. Она также нерешительно сняла жакет, неровной, точно подневольной походкой прошла за ширмочку, долго не появлялась, а потом, как будто нехотя, заняла место у картона и приняла прежнюю позу.
Не так стояла она, как на первом сеансе, но не сочла нужным проверить позы, не спросила меня, так ли она стоит? Эта небрежность в работе отразилась и на моем настроении и я долго не мог подыскать нужного тона красок.
Потом я увлекся работой, уловил нужное настроение и забыл о неудовольствии моей натурщицы.
Как-то раз, после шестого или седьмого сеанса, она случайно увидела мое полотно не прикрытым, быстро подошла к нему, наклонилась, быстро отскочила в сторону, всплеснула руками и громко выкрикнула:
Боже, как хорошо!.. Я не ожидала, что так выйдет!..