Она немного помолчала и, переменив тон, продолжала:
-- С детских лет это страшное слово волнует мою душу! Вы подумайте только, Тихон Фёдорович, ведь мой отец был убит под Плевной. Я была тогда маленькой и, конечно, ничего не понимала, но потом, когда моя мать рассказала мне всё, я в её глазах прочла весь ужас того, чем она тогда жила... Смерть отца свела её в могилу, и когда она умирала, -- она упоминала его имя вместо Бога...
В её голосе послышались слёзы, смутившие доктора неожиданностью своего появления.
-- Ну, да... Что же... Поезжайте... Ведь я не отговариваю вас... Я хотел только сказать, что вы и здесь полезны, необходимы -- вас так любят все ваши больные!.. Ваши больные женщины, ведь, тоже раненые, но только не с поля брани, а с поля жизни... Там, на войне, всё это в большом масштабе -- летят бомбы, сыплется картечь, свистят пули, и всё кровь, кровь!.. А здесь у нас, в мирной жизни, так сказать, на поле жизни, все ужасы совершаются тихо, часто даже и без потери крови, а как подумаешь... Ну, да, впрочем, этой стороны жизни нам с вами никакими рассуждениями не сделать лучше...
Они дошли почти до половины коридора и остановились.
-- Всё это так, Тихон Фёдорович, так и я думаю! Но только, -- начала было Анна Александровна и смолкла. -- Я измучаюсь, исстрадаюсь, если останусь здесь! -- вдруг выкрикнула она. -- Сегодня я весь день места себе не могу найти и не могу придумать, что со мною будет, если мне не удастся попасть на войну... Поверьте, что мне хочется быть полезной именно там, там!.. Точно я должна искупить чьи-то грехи своей работой на пользу солдат.
-- Да, конечно, я понимаю вас! Не будем больше говорить на эту тему, -- перебил поток её горячих слов доктор. -- Желаю вам всего хорошего.
Несмотря на Анну Александровну, он крепко пожал её руку и отошёл нетвёрдой походкой к двери в пятую палату. Опустив на грудь голову, она шла вдоль коридора и старалась разобраться в своих мыслях. "Разве же я не знаю, что здесь, в жизни, много разных ужасов, -- думала она, -- подчас я не только не вижу их, но, быть может, даже способствую их проявлению, даже создаю их... И так многие, почти все... Все эти ужасы жизни перенеслись туда, на войну, обагрились кровью и омылись слезами... Здесь мы их не видим, а там они -- сама смерть, почему так и страшно!"
II
Одиннадцатая палата помещалась в обширной угловой комнате в пять светлых окон. Три окна выходили на улицу, и стёкла их до половины были замазаны белой краской, в остальные два окна виднелся больничный сад, где росли высокие берёзы, сосны и ели.