-- И у нас, в Дурасовке, тоже... Ой-ой как... Отец пишет... денег просит, а где денег взять?..
Жандарм уронил последнюю фразу тоном до боли печальным и опустил на грудь голову.
-- Тоже у меня племянники родные есть, брата моего, Петра, дети... Самого-то его под Цусимой убили, жена-то его Федора с горя-то с разума помутилась, в город в сумасшедший дом увезли... Так детки-то малые у нас в дому и живут, а ведь их пять человек, пить-есть просят, опять же и обуть их надо, и одеть...
И они опять снова помолчали, прислушиваясь к шуму и стонам бури за тёмным окном. И опять им обоим стало до боли грустно. Жандарм перебирал в памяти Петровых ребят и представлял их в эту минуту голодными и несчастными. Уж если отец жалуется на жизнь, значит, -- туго приходится. Он не любит жаловаться да причитать...
-- Трудные годы жизни наступили, -- после паузы, точно нечаянно и без раздумья проговорил жандарм, и казалось, что он не сказал ещё чего-то, что давно уже наболело и в его душе...
Отчего-то не пришли ему на помощь нужные слова, и он снова смолк...
Молчал и студент. И к нему не пришли те необходимые слова, после которых, быть может, невозможно бы было и молчание.
Жандарму хотелось поведать собеседнику и ещё какую-то свою смутную мысль, и он долго подыскивал нужные слова и думал: "Кто знает, когда ещё доведётся быть так на свободе-то?.."
И они оба долго молчали. Но это молчание не походило на те долгие часы, когда приходилось сидеть в душном арестантском вагоне, и когда они молчали, разъединённые разными думами и переживаниями...
В этом молчании в "детской" комнате, в глухую непогожую ночь, чудились слова давно забытых сказок. И тогда в саду шумели деревья, а в крышу барабанил дождь... И тогда в окна смотрела тёмная, пугающая призраками, ночь... Но отчего тогда "Юрочка" не боялся тёмной ночи, и почему он любил сказки старой няни?..