-- Ну, вот видите, и у вас в деревне есть аспид, а вы сами же заступались за господ и говорили, что с господами можно и в мире жить, только бы побольше мужику земли...
Жандарма немного смутили эти слова, но он скоро оправился и сказал:
-- Конешно, всякие есть господа...
Жандарм долго говорил о молодом барине в их Дурасовке и, перебрав ещё несколько имён соседних землевладельцев и деревенских кулаков, согласился со своим собеседником, что большинство господ, действительно, плохо живут со своими соседями-крестьянами.
Они помолчали, прислушиваясь к шуму ветра и дождя за тёмными окнами, и обоим им стало как-то грустно, точно в этом вое бури слышались далёкие мужицкие стоны и рыдания.
Студенту представлялись эти стоны какими-то призрачными вехами на пути его жизни, и он бредёт по этому пути вот уже несколько лет и всё не может выйти на чистое поле, где не было бы этих страшных неизгонимых призраков.
Жандарму взгрустнулось от другого.
Вспомнив про Дурасовку, он вспомнил, что там и до сих пор живут его родные: мать, отец, братья и сёстры... Там же живёт и ещё много крестьян, которые не чужие же для него люди... И теперь все они страдают под игом молодого Дурасова.
В памяти жандарма всплыло содержание последнего письма из деревни. Месяцев восемь прошло с тех пор, как получено это письмо, а он до сих пор ещё не собрался на него ответить... Отец просит денег и просит слёзно, как может просить только одна безысходная нужда... А он до сих пор не послал денег, да где он и возьмёт денег, не из жалованья же?..
-- У нас в округе этот год опять голодовка, -- как бы продолжая свои мысли вслух, начал первым студент, прерывая грустное и немного тяжёлое молчание. -- Мать такие ужасы рассказывает, что, право, слушать невыносимо.