-- Обогрелся... благодарствуйте...
И жандарм едва не сказал: "Так точно, ваше благородие... покорнейше благодарю"... И это обстоятельство смутило гостя ещё больше, и он не знал, что делать, стоять ли или же опуститься на кровать.
Юрий Сергеевич сел на кушетку, положил ногу на ногу и предложил гостю папиросу.
Когда они закурили, жандарм почувствовал, что к нему вновь вернулся голос, и он решительно крякнул.
-- Прозяб я, а теперь согрелся, -- сказал он, точно невзначай роняя слова.
-- Оденьтесь хорошенько одеялом да и засните, -- сказал студент.
Эти слова, сказанные простым, ласковым тоном, окончательно смутило сурового солдата, и он думал: "Как же это так?.. Почему "барчук" такой ласковый?.. И в дороге угощал его папиросами, поил на станционных буфетах чаем и всегда так внимателен был к нему!.."
Такое отношение жандарму казалось каким-то странным и непонятным. Ведь, он конвоировал студента, не спуская его с глаз. В случае, если бы молодой человек вздумал бежать от него с целью скрыться, -- солдату дано было право стрелять в беглеца. И теперь жандарм стыдился своего права, и этот стыд не давал ему возможности поговорить с молодым человеком так, как бы хотелось.
Во время пути они оба беседовали о многом. Часто жандарм и не соглашался с тем, что говорил студент, особенно, когда разговор касался политики или современных распорядков. Но он почему-то не решался противоречить, вернее, чувствовал, что не сумеет сказать того же, что и как говорит человек учёный.
И теперь, сидя с молодым человеком с глазу на глаз, он не решался начать разговора. Он не сомневался, что по приказанию молодого барина ему дали горячего чаю, по его же приказанию постлали и эту постель с такими белыми наволочками и простынёй... В его душе уже давно дало ростки зерно благодарности к "преступнику", но он не мог и не умел выразить своего чувства. Он как будто и боялся сделать это.