Я медленно пробирался в толпе и всматривался в лица встречных. Всё утомлённые и озабоченные лица, а в глазах ожидание близкой радости! Навстречу мне шли расфранчённые дамы, их сопровождали кавалеры, военные и штатские. Медленно двигались в толпе степенные супруги, с пакетами и свёртками в руках; около них шли дети, нарядные и весёлые и, останавливаясь около игрушечных магазинов, о чём-то просили родителей. Встретился седой батюшка, с бесстрастным лицом, его перегнали два гимназиста и кадет... В толпе я рассмотрел странное худощавое, бритое лицо актёра, из-за него выглянуло молодое цветущее лицо офицера, который всё время, пока шёл, крутил свой тёмный красивый ус... Повстречался ещё священник, низенький, с моложавым лицом... Какая-то седая дама в трауре, обогнав меня, раскланялась с батюшкой, сделала шага два вперёд, обернулась и громко окрикнула: "Надя!.. Надюша!.." Из толпы к ней быстро подошла девушка с курчавыми тёмно-каштановыми волосами, и они обе вошли в какой-то магазин. Пыхтя и отдуваясь, прошёл толстяк в цилиндре и с сигарой во рту. Меня обдало облаком едкого пахучего дыма... В толпе мелькнул мальчуган, продавец "счастья", и быстро исчез. Откуда-то издалека слышался его тягучий просительный голос.
Я вышел на Садовую. По панели, мимо галереи, также сновали люди, вдоль панели стояли извозчики, поджидавшие седока, другие, с седоками, куда-то спешили. Их обгоняли громоздкие кареты; громыхали тяжёлые, неуклюжие конки с одинокими сгорбленными фигурами на империале... Срединой улицы два мужика в передниках несли белый глазетовый гроб, поставив его на собственные головы... Какая-то миловидная девушка, в поярковой шляпе и с блестящими глазами, уронила на панель пакетик в светло-розовой бумаге, взвизгнула и звонко захохотала. Её спутник, студент, поднял замазанный грязью пакетик, и потом они почему-то долго и весело смеялись...
С туманного неба моросил мелкий весенний дождь... В душе у меня снова заныла знакомая, безотчётная и непонятная тоска...
* * *
Вечером я снова бродил по Невскому, и чёрные думы и тоска сопровождали меня в моём одиночестве!
Я и сам не могу понять, почему за последние дни страстной недели и в продолжение всей Пасхи мне необыкновенно тоскливо! Я ничем не могу объяснить этой страшной тоски! Дни праздника пройдут так же, как проходили они в каждый предшествующий год. После двенадцати ночи люди будут поздравлять друг друга, целованием скрепляя дружбу и братство, а пройдут дни праздника -- и сменившие их будни породят будничные чувства, будничные мысли, и злоба, и ненависть станут будничными и повседневными; сделаются и люди будничными, скучными, злыми... Стоит ли быть кажуще справедливым на несколько мгновений в продолжении одного дня или даже целой недели, о которых напоминает предупредительный календарь?..
Я задавался этими странными вопросами, бродя по улице, и тоска снова охватила мою наболевшую душу...
Улицы опустели! Готовясь к встрече светлого праздника, люди разбрелись по своим обиталищам, и одиноко бродя по панелям, я говорил себе: "Я -- счастлив... счастлив, потому что одинок"...
Я прошёл Невским до Знаменской церкви, постоял у церковной паперти, вместе с другими любопытствующими посмотрел сквозь чугунную решётку на длинные столы, рядами расставленные в ограде; на столах богомольные прихожане устанавливали куличи и пасхи, приготовленные для освящения и, громко рассуждая, спорили о местах, теснились и перебранивались...
В сыром воздухе пронеслись странные тягучие звуки рожка. Блестя медной каской, по Лиговке пронёсся верховой пожарный, секунду спустя по мостовой загромыхали массивные колёса пожарного обоза, перед глазами пронеслись блестящие каски на головах людей, и нестройный перезвон пожарных колоколов смешался с гулом толпы и грохотом экипажей...