О себе Николай Николаевич избегал говорить, и только Травину удалось заглянуть в тайники его интимных переживаний. Но и с Травиным он избегал говорить о жизни в тюрьме.
И только в начале знакомства Верстов с каким-то особенным оживлением рассказал о первых впечатлениях на свободе...
Пощипывая жидкую бородку и глядя куда-то в пол, он говорил тихим, низким голосом:
-- Вывели меня из вагона, посадили на извозчика, и смотрю я, -- едет куда-то извозчик и везёт меня... Еду, смотрю на улицы, на дома, на людей, стараюсь всмотреться в лица. И точно в первый раз я вижу всё это... Особенно люди заинтересовали меня, вернее, их лица... Там, в тюрьме-то, не было "лиц"... Понимаете, какое ощущение?.. Там были какие-то маски... Доехали мы до Литейного моста, а извозчик и спрашивает: "Куда, барин, ехать-то?" -- "В самом деле, -- думаю, -- куда же ехать?.." Думал-думал и говорю: "На Невский"... Вспомнил, что есть Невский... Понимаете!?. Остановился на Пушкинской в какой-то меблировке и думаю: "Ну, а что же дальше?.." Эта самая меблировка-то показалась мне колыбелью моей новой жизни, а сам я как детёныш-несмышлёныш без няньки... Деньги у меня были... Какая-то дама разыскала меня на вокзале и дала деньги, а от кого, -- не знаю... Первую ночь не мог заснуть: большое окно в номере беспокоило. Выходило оно на улицу, а на улице фонари горели, и слышу я, гудят колёса экипажей, а за стенами и над головою и внизу -- голоса какие-то... Спустил шторы, заложил пальцами уши да так и заснул... Утром встал рано и пошёл на Невский. И было приятно, что тебя прохватывает холодом и этакой сеткой дождя застилает глаза... Иду и рассматриваю витрины магазинов, и всё мне не хотелось дать повод подумать другим, что я больше десяти лет не бывал на Невском... А потом... Ну, потом начали меня таскать по журфиксам да показывать как нечто диковинное... Тут вот я с вашей кузиной-то и познакомился...
И это было всё, что рассказал Верстов в начале знакомства. Когда заходил разговор о жизни в крепости или о том, что ему нужно вот то-то и то-то прочесть, чтобы заполнить пробелы, он краснел от негодования и как-то раз резко выкрикнул:
-- Что же, вы хотите, чтобы я готовился к экзамену в новую жизнь?..
И его оставили в покое.
Но его не хотела оставить в покое новая жизнь. Каким-то многооким, зорким чудовищем, с постоянно движущимися цепкими щупальцами, стояла она перед ним. Огни тысячи глаз опаляли его душу, цепкие щупальца охватывали его, тянули, поднимали и бросали в мутный поток человеческих отношений. А он, ослабевший, точно запуганный или затравленный, не решался сдвинуться с места.
Как-то раз он спросил Травина:
-- Скажите, что же мне делать?.. Ведь не могу же я жить и только переводить с немецкого или делать вырезки из газет...