Ему снова припомнилась белая подстреленная чайка на морской отмели, и стало грустно.
Нить философствований оборвалась, и он думал о Полтаве. И находил эти думы естественными. В этом городе началась его жизнь. Он производил переоценку себе, а каждая переоценка жизни полна только тогда, когда её всю осмыслишь.
А заключительная грань жизни приближалась к нему и, странно, не пугала его своим бесшумным приближением.
VI
На ночь Травин ставил лампу на столик у постели и углублялся в чтение. Теперь он мог читать только беллетристику и целые ночи, пока не утомлялся, не закрывал книги и не тушил лампы.
Почти все ночи его были бессонные, томительные... Засыпал он после трёх-четырёх часов.
Оставаясь в одиночестве, он часто задавался одним и тем же вопросом:
"Я умру, и я знаю, -- в последнюю минуту последним моим желанием будет желание разгадать вопрос: "Для чего я жил эти двадцать шесть лет?" Ну, для чего?.. Ужели же только для того, чтобы убедиться в собственном банкротстве и умереть с опустошённой душой?"
Он часто говорил о своей опустошённой душе, ещё чаще думал: "Кто-то сказал: "рождение -- случайность, а смерть -- законная необходимость". Мудрости в этом изречении много, а утешения -- ни на грош! Если бы было наоборот: смерть -- случайность, а рождение -- необходимость. Человек как раз и был бы та сущность, какой его стараются сделать мудрецы. Если бы моё рождение была необходимость, тогда и мою жизнь оберегали бы не только люди, но и все политические и социальные законы. И законы моей родины были бы такими, чтобы уберечь мою жизнь. А разве они оценили мою жизнь? Разве они охранили мою личность? Их законы -- мои тиски, моя могила!.. И вот я умираю, умираю в двадцать шесть лет... А этого не должно бы случиться, если бы моё рождение была необходимость"...
Засыпал тяжёлым сном в лихорадке, часто просыпался от изнуряющего кашля, выкуривал папиросу, а то и две и опять засыпал.