-- Какое там интересный!.. Интеллигенция-то разбежалась вся, ушла от нас да там разным богостроительством занимается, похотью и чертовщиной... Что же и нам за ними идти?.. И нам бросить своё жизненное дело?.. У нас вон тысячи безработных, и не знают люди, как завтрашний день прокормиться... А они -- "богостроительство".
Он насмешливым тоном протянул последнее слово и ушёл мрачным и озлобленным.
После ухода Петра, Травин точно в бреду каком-то лежал с закрытыми глазами, минутами забывался... А в ушах его всё ещё звучал насмешливо грубый голос Завьялова. Чем-то новым дохнуло на него от этого человека, но он не мог сразу разобраться в нём, как не мог осмыслить и всего того, что тот говорил. Странно, после беседы с Завьяловым, он как будто открывал в себе какой-то новый интерес к жизни. Ещё так недавно он без сожаления и с насмешкой относился и к другим, и к себе... Смеялся он и над своим недомоганием, а теперь... Ему припомнилась грубая сцена с доктором Ладыгиным, и он пожалел, что всё это случилось.
"Может быть, он помог бы мне, ведь он -- знаменитость", -- подумал он.
Травин думал о докторе, а эти думы вытеснялись другими. В его груди разлагаются остатки жизни и сил, а в душе ноет скорбная тягучая нота, точно скребётся там кто-то грубой рукою по чутким струнам. А в мозгу бродит беспокойная тёмная дума, как будто в голове кто-то потушил все огни жизни...
XIII
Часу в десятом вечера пришла Соня и не узнала кузена. Он был неразговорчив, мрачен и не волновал Соню своими обычными выходками и насмешками. Она с тревогой смотрела ему в глаза и не знала, с чего начать беседу. Начал он:
-- У меня только что был Завьялов...
-- Что ж, не поздравляю тебя с этим, -- сухо и даже сердито сказала Соня.
-- Какая-то новая струя пахнула от него на меня... и стало грустно... -- точно не слыша замечания Сони, продолжал Травин.