-- Кашлять ты стал, Коленька. Нехорошо это.
-- Что же хорошего, тётя...
-- Мы тоже дивились на Анну Степановну. Метила в певицы, а угодила в содержанки к комедианту.
-- Бывает так, тётя. Человеку хотелось бы завладеть главным рычагом жизни, чтобы переделать её по-своему, а эта же жизнь говорит ему: "Иди-ка, брат, посиди в уединении". Так и с Пузиным случилось, да и Анна Степановна, наверное, одинока... Перед желаниями мы все равны, а вот, как встанет вопрос насчёт осуществления этих желаний, тут и выходит трагедия, а то и комедия. Кто не приемлет жизни такой, какою её дают, для того эта жизнь -- вроде тюремной одиночки...
Он встал и тусклыми глазами посмотрел в сад, где ложились мягкие тени сумерек.
-- Пойду к себе, тётя.
-- Иди, голубчик, тебе там всё приготовлено... Как тебя увезли тогда, так я и не велела ничего трогать в твоей комнате. "Пусть, -- мол, -- как было при Коленьке, так и останется"... Только, вот, кости-то человеческие, скелет-то этот уж я на чердак вынесла. Боялась я его. Бывало, приду к тебе в комнату, сяду одна у окошечка да и думаю о тебе... и плачу... думаю... и плачу... Пятнадцать лет никто в твоей комнате не жил: всё по-старому...
-- Да, тётя, всё по-старому, только вот я-то новый...
Сказал печальным голосом и ушёл, не взглянув в добрые глаза тётки. А она с нежной любовью провожала его, крестила его издали и шептала:
-- Иди, отдохни, мой милый...