V
Тянулись длинные летние дни, проходили душные ночи, а он всё не мог приспособить себя к окружавшему, не мог уйти в интересы новой жизни.
Комната в мезонине казалась большой и пустынной, а он привык к той крошенной комнатке, где выжил семь лет. В окна ярко светило солнце, а его глаза приспособились к полумраку каземата. Тётка таким особенным, нежным голосом говорит с ним, и такой любовью светятся её глаза, а он привык к сурово-бесстрастным словам тюремщиков и к их холодно-равнодушным взглядам.
Комната прежняя, а жизнь началась для него новая. Когда же заровняется пропасть между ним и этой новой жизнью? Хотелось приспособить себя к новой жизни, и не знал, с чего начать. Между ним и тёткой как будто уж нет этой пропасти. Ну, а между ним и другими? А, ведь, этих других, целое человечество.
"Тётя поняла моё горе, поняла мою душу... А кто примирит моё горе с жизнью? Кто исцелит мою душу?"
Старая бессильная Анна Марковна как тень жизни. Она добра, но скучна и неинтересна. В ней угасла жизнедеятельность. Вот и сегодня утром, как только они сели пить кофе, она начала разговор, в сущности, страшно неинтересный. Провела рукою по лбу, точно припоминая что-то, и начала:
-- Да... намедни о Пузине-то с тобой не кончили разговор. Подарил он мне щегла, старый греховодник, да и говорит: "Что, -- говорит, -- вы одна-то живёте? Скучно... и нехорошо быть человеку одному"... -- "Как, -- говорю, -- одна, у меня кухарка, горничная, дворник"... -- "Да, ведь, это, -- говорит, -- не по любви приближенные, а по найму"... Подарил мне щеглёнка в клетке и говорит: "Я, -- говорит, -- не могу один жить, вот и ловлю себе птичек: и щеглы, и чижи, и зяблики, и синицы"... Весь дом в клетках. Сам их ловит и сам за ними ухаживает...
-- Жестоко это, тётя.
-- Что, Коленька?
-- Ловить птиц и сажать их в клетки.