-- Но он же не может жить один.
-- Ну, пусть бы завёл себе кошек и собак. Те, хотя и порабощены, но всё же не в клетках сидят.
-- Коленька, птицы поют, а кошки и собаки только спят да жрут.
Видел по глазам тётки, что продолжать разговор на эту тему бесполезно: не поймёт его добрая, простоватая женщина. Долго молчал, а тётка всё говорила об одиноком Пузине и о его птичках.
Ушёл к себе с каким-то странным раздражением и не знал, что делать, чтобы излить и обессилить это раздражение.
"Что же мне делать с собой? Что делать?" -- спрашивал себя.
А вечером за ужином тот же скучный разговор о Пузине. Как будто Пузин -- центр мироздания, как будто он -- какая-то страшная "злоба дня", о чём нельзя не говорить. Чувствовал, что Анна Марковна по доброте своей к Пузину мучает его скучным разговором. Подумал: "Впрочем, добрые люди всегда ограничены"[7]. И, точно устыдившись банальности чужого афоризма, как-то сжался весь и всё своё внимание остановил на яблоке, с которого срезал кожицу. А тётушка продолжала:
-- Напрасно ты, Коленька, обижаешь Платона Артемьича...
-- Тётя! Но нельзя ли не говорить о Пузине!? -- вдруг с раздражением в голосе выкрикнул он.
-- Можно, конечно... Но ты его обидел, чуть ли не душегубом назвал.