-- А знаете ли что... не выпить ли нам пива... А?.. Я приготовил для праздников...
Не дождавшись моего ответа, он повалился на кровать, запустил за неё руку и одну за другою извлёк четыре бутылки. Потом он сходил к хозяйке за стаканами, достал из стола штопор с насаженной на него пробкой, как-то спешно снял эту пробку и спрятал в карман брюк, точно сконфузясь чего-то.
Мы пили пиво. Мною вдруг овладело какое-то странное желание: делать по возможности всё, что ни предложит Иван Тимофеич. Я видел, с какой охотой занимал он меня своей неискусной игрой, я видел, с каким старанием он угощал меня пивом, словно озабоченный каждую минуту поисками -- чем бы ещё занять меня, лишь бы только я не скучал и продлил свой визит. Подливая в стаканы пиво, Иван Тимофеич говорил:
-- Покойничек Пётр Евграфыч любил выпить... Бывало, кто-нибудь скажет ему: "Пётр Евграфыч, пить-то вы пейте, да только меру знайте"... А он: "Что ж, согласен, только бы мера-то побольше была"... Чудак был!.. Славный человек... Вон, и гитара его лежит...
Иван Тимофеич покосился на гитару, лежавшую на кровати, и мотнул головой, и мне опять показалось, что он мотнул головою в сторону живого существа, что вместе с этой гитарой в его комнате поселилась и тень покойного Петра Евграфыча, и когда новый обладатель инструмента коснётся струн и заиграет ту нудную песенку, которую любил Пётр Евграфыч, -- тень покойного встанет за спиною музыканта и прислушивается...
-- А отчего умер Пётр Евграфыч? -- спросил я.
-- В чахотке умер... Пил сильно и умер... Жена осталась, шесть человек детей, и всё такая мелочь... Бывало, и я говорю ему: "Брось, Пётр, брось!.." -- "Не могу, -- говорит, -- вино, веселье и любовь... Веселья у меня нет, любви тоже при нашей бедности не полагается, хоть и жена, и дети живы, и остаётся только -- пить"... Так, бывало, скажет и запьёт...
Иван Тимофеич отпил полстакана пива и добавил:
-- Вот мне так хорошо! Нет никого и ничего... Умру -- так вон гитара останется... Евлампия Егоровна продаст её татарину и Богу свечку поставит... И будет та свечка гореть и... догорит...
Голос его дрогнул, он встал и прошёлся по комнате до окна, от окна до двери и обратно. Пощипывая бородку, он уселся на подоконник, и на бледном четырёхугольнике окна образовался силуэт его длинной и тощей фигуры.