Каждый из присутствующих был по-своему счастлив в эти незаметно пролетающие минуты: человек меньше всего замечает время, когда он обедает, спит, считает собственные деньги...
Тит Иванович любил хорошо прожаренный картофель и был счастлив; приставь Заваров обожал вишневую настоечку и, смакуя, с неописуемым удовольствием тянул любимой напиток; хозяин и хозяйка (сходились характерами) любили огладывать рыбьи кости и размалывать на зубах вкусные хрящи, и даже скромная с виду сестра Надежды Ивановны питала страсть к мозгу животных: теперь она с удовольствием высасывала мозг из громадной головы леща...
-- Батюшки мои, отцы родные!.. не губите мово Мирона... с голодухи... отцы родные... с голодухи!..
Вся эта сбивчивая и поющая фраза переполошила обедавших: дамы вздрогнули (Надежда Ивановна едва не подавилась рыбьей костью), хозяин поднялся из-за стола с недоумевающим выражением в лице, а Тит Иванович повернулся всем туловищем на скрипучем стуле и тихо промолвил: "Батюшки, как она меня напугала... Ах, чтоб тебя!.." Лицо его действительно слегка побледнело...
На ступенях террасы, как хладный труп, лежала женщина с головой беспомощно опущенной на руки и рыдала.
-- Будет, Авдотья!.. Ну, зачем ты сюда прибрела? -- пробормотал недовольным тоном Алексей Александрович, наклоняясь над плачущей крестьянкой и тормоша ее за рукав сарафана.
-- Не губите, родные мои... батюшка, Лексей Лександрыч!.. век буду Бога молить... матушка, Надежда Ивановна... с голодухи мой Мирон-то на худое дело пошел, с голодухи...
-- Будет, Авдотья вставай!.. Пойдем отсюда, -- старалась утешить плачущую Надежда Ивановна, помогая Авдотье подняться со ступеней террасы. Неистово воя, баба поднялась, утирая передником глаза и лицо, орошенные слезами. Увлекаемая Надеждой Ивановной, которая вела ее под руку, отошла Авдотья к калитке сада неровными и нетвердыми шагами... Минуты две слышались её надрывающие душу рыдания, но потом скоро все стихло. Молча заняли свои места Алексей Александрович с женою, молчали и гости: всем были понятны слезы неожиданно появившейся и быстро исчезнувшей женщины. Эти слезы так неожиданно подкрались к счастливым людям; подкравшись, властно ударили по сердцу: каждому из присутствовавших была известна драма, разыгравшаяся в семье несчастной женщины.
Недели две назад, в ясное июньское утро,, прислуга Алексея Александровича донесла барину, что громадный висячий замок на дверях амбара с хозяйственными припасами -- сломан и неизвестным грабителем похищено несколько пудов ржаной муки и свиной окорок. В тот же день сам Алексей Александрович поехал к уряднику, жившему в 12 верстах от его усадьбы, возвратился с ним к себе, составил протокол, а не далее как вчера вечером к усадьбе пострадавшего землевладельца подкатила земская тройка с начальством для производства следствия и препровождения в тюрьму преступника. Преступник на этот раз оказался Мирон, пятидесятилетний, захудалый и скромный с виду мужичонка, муж скорбно разрыдавшейся Авдотьи.
Голодный человек не сумел побороть голода, соблазнился запасами соседа землевладельца -- и в глухую полночь подобрался к чужому амбару, сломал замок и похитил муку и окорок. Голодные люди не сумели даже скрыть своего преступления. Утром, после роковой ночи, Авдотья затопила печь, приготовила тесто и поставила к огню горшок, в надежде накормить семью борщом со свининкою. Оба -- Авдотья и Мирон -- настолько были голодны, что совершенно забыли о какой бы то ни было предосторожности; подожди они несколько дней, пока ведется следствие и пока забудется в деревне и на барском дворе случившееся, они могли бы спокойно есть хлеб из похищенной муки и хлебать борщ из жирной свинины. Благополучие Мироновой семьи не могло надолго остаться тайной для крошечной деревушки Хвостовки, обыватели которой переживали страшную голодовку. Не успел свариться в горшке борщ, как почти вся уже деревушка знала, что у счастливцев в хате и тесто, и варево. Мгновенно слух об этом дошел до помещика и урядника -- и злосчастные люди были накрыты с поличным: семья обедала, когда порог Мироновой хаты переступили урядник, понятые и помещик.