Фигуры дикие, тяжелого томленья
И злобы полные"...
Костюшке мешали... Подойдет кто-нибудь из посетителей с протянутою рукою -- надо жать эту руку, надо раскланиваться и улыбаться; подбежит мальчуган-подручный -- надо принимать выручку и отпускать сдачу... А тут немцы шумят, хохочут и говорят сальности появившейся откуда-то проститутке... И хочется Костюшке подсесть к Саввушке, вспомянуть с ним элегию, припомнить и еще нечто, что так неразрывно связано и с этой элегией и со многим другим, как будто позабытым и как будто еще не утраченным памятью.
-- Саввушка, -- крикнул он, -- выпей еще кружку!..
Зазнобкин встрепенулся и подошел к Костюшке.
-- У меня сегодня ночуй, Саввушка, далеко тебе идти...
Саввушка взглянул на приятеля, смущенными глазами и искусственная улыбка скользнула по его губам, "Да, далеко, Костюшка!.. Если бы ты знал все!..", подумал он вооружившись кружкой пивом и возвратился на прежнее место и снова задумался. Задумался и Костюшка, глядя на все, совершавшееся в этой давно знакомой душной комнате.
Обоих артистов связывало теперь что-то общее, им обоим дорогое и близкое, -- и это была простая, но глубокая по смыслу, полузабытая элегия. Костюшка, правда, почти забыл ее, или по крайней мере редко вспоминал о ней "в безвыходной схватке жизни", но достаточно было одного напоминания Зазнобкина, что бы все пережитое всколыхнулось... И ничем-то не походит это прошлое на то, что "метется" теперь перед ним, -- и кажется, только теперь он оценил весь смысл этой элегии и только теперь он нашел в ней объяснение всего пережитого в годы скитаний.
Костюшка быстро подошел к Зазнобкину, оперся правою рукою в стол и, склонившись над другом, прочел вслух всю эту забытую элегию. По мере приближения к заключительным строфам Костюшка выпрямлялся, закидывал голову, глядя пристальными горящими глазами в лицо Саввушки и, наконец, высоко приподняв руку, закончил:
" ... враждуя меж собой