-- Как быть? Черт возьми!.. -- наконец вслух произнес Зазнобкин и налетел на прохожего, который также прятал в воротник покрасневшее от мороза усатое лицо.
Зазнобкин извинился и оглянулся на длинную фигуру господина в шубе, с приподнятым воротником и в цилиндре. И ему сделалось еще холоднее.
-- Разве к "Костюшке" зайти, кружку пива выпить, -- продолжал он рассуждать идя дальше.
И Савве Саввичу представилась небольшая комнатка, уставленная столиками, за которыми сидят петербуржцы, распивая пиво, пробегая газеты и иллюстрированные журналы, или ведя шумный веселый разговор.
-- Костюшка!.. Шут гороховый!.. -- с улыбкой на лице подумал комик, припоминая своего единственного приятеля и покровителя в житейских невзгодах. -- Любовников играл, шут его побери! Какой красивый был, черноволосый, курчавый... лицо такого матово-бледного цвета, а глаза-то были! -- большие, черные, горящие... А сцены ревности как разыгрывал, а как рыдал... как он рыдал -- неутешно, горько, и публика внимала ему, затаив дыхание и борясь с нахлынувшими тяжелыми незримыми слезами...
-- А как он читал восхитительно... эту... как ее?.. элегию-то...
Савва Саввич начал было припоминать, какую элегию читал со сцены его приятель в давно минувшее время, но, видимо, эта работа оказалась непосильной для памяти комика, и, махнув рукою, он остановился на углу Невского, давая дорогу прохожим.
Толпа шумного проспекта поглотила его тщедушную фигурку, но не развлекла Савву Саввича; она не сумела ни шумом, ни суетой, ни разнохарактерностью костюмов отвлечь мыслей комика от страшного для него вопроса: "как быть?" Да разве она и могла это сделать! Несколько лет Зазнобкин толчется среди нее и всегда он незаметно ускользает куда-нибудь в улицу, или в переулок, а толпа -- шумит, движется и то густеет, то делается реже и так же, как и он -- теряется в улицах, в переулках и в мрачных дворах...
Когда-то -- это было давно -- он сумел бы картинно выйти пред нею, он сумел бы заняться ею и привлечь ее внимание к себе... Он захохотал бы громко, заразительно -- и она засмеялась бы и над его смешною фигурою, и над его шуткою...
Тут Костюшка бы еще! Появилась бы в толпе его видная красивая фигура. Встал бы он куда-нибудь повыше, эффектно тряхнул бы головою, и голос его задрожал бы и глаза засверкали -- и полилась бы его вдохновенная, страстная речь... Толпа смолкла бы, прислушиваясь к тому, что говорит артист... Он начал бы о страстях, о пороках человека, потом перешел бы к толпе и начал бы проклинать ее животную низменную жизнь, ее алчные гнусные инстинкты и постоянную борьбу, борьбу и борьбу... И зарыдал бы он -- и проклятая толпа зарыдала бы...