-- Костюшка! Костюшка!.. Шут ты гороховый!.. -- снова начинает Савва Саввич вспоминать о своем приятеле, и толпа снова ускользает от внимания комика и он задается вопросом; "какую же это элегию так восхитительно читал Костюшка?"
Савва Саввич силился даже припомнить обстановку сцены, с которой Костюшка читал эту элегию. Поза приятеля, мимика его лица, далее голос и игра глаз припоминались комику, но элегия не восстановлялась в памяти Зазнобкина, не складывалось в поэтические грустные ноты ее глубокое жизненное содержание, которое больше всего отвечало душевному настроению комика, -- а вместо того лезли в голову воспоминания его, Зазнобкина, личной жизни... Но для чего ему вспоминать все это прошлое, ведь сам он пережил его, и оно знакомо ему давно, давно... Для чего же, для этих ли людей, что снуют возле прозябшего голодного человека, перегоняя его, попадаясь ему навстречу, тащась на "ваньках" или быстро уносясь на рысаках в морозном воздухе, окрашенном нежными фиолетовыми лучами электрических фонарей...
-- Для меня оно, это прошлое, и только я пойму его, -- прошептал Зазнобкин и даже закрыл на минуту глаза: так ненавистна вдруг стала ему снующая толпа.
-- А вот это так не для меня! -- вдруг громко произнес он и повел рукою к окну магазина, установленному красиво убранными и прочно укупоренными в банках и жестянках яствами.
Какой-то господин в пальто с мерлушковым воротником и в фуражке с кокардою, стоявший также возле окна и рассматривавший тоже, что остановило внимание голодного комика, -- посмотрел на последнего смущенными глазами и при виде его смешной сгорбившейся от стужи фигурки -- улыбнулся и отошел прочь.
Савва Саввич также отошел от окна. Мысли его как-то перепутались. Тут был и Костюшка, с его горящими глазами и бледно-матовым лицом, тут была и элегия, которую тот читал когда-то, и вспоминались те роли, которые когда-то вдохновляли комика... Тут были и икра, и сиг, и маринады, и фрукты, которые комик только что видел в окне магазина, тут, наконец, был и тот прохожий, который улыбнулся при виде комика... и неприятное для комика "сегодня"...
-- Эй!.. Ты... не видишь!.. -- грубо окликнул Савву Саввича толстый с широкой бородой кучер, копной сидевший рядом с выездным лакеем на козлах промчавшейся кареты, когда Зазнобкин переходил Садовую к публичной библиотеке.
Сторонясь перед прохожими, он протискался к закругленному углу здания библиотеки и невольно остановился возле ящика, прибитого к стене. "Для книг и газет для больных и бедных", прочел он на стенке ящика.
Лицо его вдруг исказилось миною горя, посиневшие губы сложились в презрительно-ироническую улыбку, а глаза вдруг засмеялись, совсем заплыли в морщинках его плохо выбритых щек, и острое, злобное, выражение загорелось в них в сторону скитающейся публики.
-- Газеты для бедных? ха, ха, ха!.. бумага... Есть им надо!.. хлеба им!.. хлеба!.. -- крикнул он.