Люди двигались по-прежнему, слышался говор, смех, издали доносились оклики извозчиков, и немолчные звонки конок дребезжащими нотками дополняли нестройный хор звуков: возгласа комика никто не услышал...
II.
-- Как же быть то?.. Что же это, а?.. Куда же я ночевать-то?.. -- преследовали Зазнобкина вопросы, нарушая ход его мыслей.
Он начинал осматриваться по сторонам, силясь развлечься чем-нибудь; ему захотелось даже повнимательнее всмотреться в толпу и понять, куда торопится она и зачем, но толпа, как и раньше, миновала Зазнобкина: она оставалась сама по себе, с непонятными комику стремлениями, а он сам по себе под гнетом мучительной душевной тяжести. Зазнобкин и толпа -- это были два разные мира: первый еще мог что-либо заметить, узнать из окружающей его сумятицы, а последняя -- не замечала старика, она не замечала и самое себя в постоянном вихре движения. Да совершенно напрасно было бы, если б Зазнобкин понял что-нибудь из окружающего: толпа не сумела бы ответить на вопрос, ржавым гвоздем сверливший старческую голову Саввы Саввича.
А как счастливо начался для Зазнобкина минувший день! Утром, еще при свете тускло мерцавшей лампочки, его разбудила Ариша и, раздвигая ситцевую занавеску, за которой спал комик, сказала своим хриплым, болезненным голосом:
-- Вставайте, Савва Саввич -- чай пить... Пелагея Петровна ушла...
Ариша была ближайшей соседкой Зазнобкина, занимая у мещанки Пелагеи Петровны угол между окном и плитою; она была женщина лет 45-50, с худым, желтым, сильно помятым и состарившимся лицом.
Как дети, всегда радовались она и Савва Саввич, если хозяйка их уходила куда-нибудь с утра. Они оба покойно садились за утренний чай и благодушно разговаривали на разные темы, всегда далекие от перипетий их жизни, под кровом ворчливой Пелагеи Петровны. Ариша, обыкновенно, рассказывала комику о планах на предстоящий день, или делилась впечатлениями минувшего дня; Савва Саввич поддакивал, иногда разъяснял вопросы, поднятые всегда разговорчивой Аришей, а порой даже делился с последней своими сокровенными думами. Их связывала теплая дружба состарившихся, пострадавших в жизни людей: Зазнобкин относился к Арише, как к жертве общественного темперамента, уже исполнившей свою тяжелую роль, а Ариша любила в комике теплую, отзывчивую и простую душу.
Наконец, Ариша ушла мыть полы к какой-то докторше на Песках, а Савва Саввич остался один. Полчаса походил он по кухне, попыхивая папироской и прислушиваясь к своим мерным и тихим шагам, потом оделся и вышел за ворота. Здесь он поговорил о чем-то с дворником и, рассеянно посматривая по сторонам, двинулся по шумной улице столицы.
Зазнобкин зашел даже в читальню, пробежал "Новое Время", посмеялся над какими-то карикатурами "Стрекозы" -- и не заметил, как прошел короткий зимний день.