Наконец, возвратившись в свой угол с дымящеюся во рту папиросою, Савва Саввич почувствовал некоторое урчание в животе... Как только он вынул из оконной форточки сверток в газетной бумаге, развернул хвост селедки -- так ему и припомнилась Пелагея Петровна, которая вчера вечером, передавая жильцу остаток своего ужина, добродушно промолвила: "спрячь, Савва Саввич, завтра закусишь"...
-- Черт возьми, а за угол-то надо же отдать?.. -- вдруг спросил сам себя Зазнобкин.
И пока комик управлялся с хвостом рыбы, вопрос о плате за угол разрешался им на разные лады. То ему представлялось, что Пелагея Петровна смилуется и согласится подождать еще несколько дней, то ему начинало казаться, что она забыла про жильца... Наконец даже, подумалось Зазнобкину, что вот Пелагея Петровна ушла с утра и теперь еще не возвращалась... "Уж не попала ли она под конку, или под извозчика? Ведь она не стала бы тогда ворчать"...
Такие странные мысли, однако, скоро оставили Савву Саввича: действительность, далекая от конки, которая могла бы причинить смерть отсутствовавшей хозяйке, -- предстала пред ним во всей наготе: не сегодня, так завтра ему предстояло довольно неприятное объяснение с Пелагеей Петровной.
Зазнобкин встал, бросил в угол потухший окурок, прошелся по комнате, вздохнул и скрылся за своею занавеской.
Хорошо, что Савва Саввич имел счастливый характер. Что бы ни угнетало его в жизни и как бы сильно ни обрушивался этот гнет на его душу -- Зазнобкин находил покой в своих старческих мечтаниях. Мысли его далеко неслись в прошлое, к сцене, в любимый мир артистов, когда дышалось вольно, когда чувствовалось глубоко, страстно, и когда он видел пред собою и товарищами по работе -- толпу, всегда послушную силе игры и таланта... Глаза Саввы Саввича начали смежаться; покойная счастливая улыбка появилась на губах, а в мозгу роились сладкие грезы давно пережитого, но навсегда сохранившегося в его больной, но все еще не состарившейся душе...
Вдруг он услышал какой-то голос за дверью и топанье ног. Савва Саввич тотчас же догадался, кому принадлежит этот голос и чьи ноги отбивали неровные удары по лестнице и на площадке возле двери.
Пелагея Петровна почти всегда ворчала что-нибудь себе под нос, а когда возвращалась домой чем-нибудь недовольная или кем-нибудь обиженная, ворчание ее переходило в глухой неистовый ропот, и рукам и ногам она тогда -- что называется -- волю давала...
Войдя в кухню, Пелагея Петровна быстро сбросила с ног галоши и, проходя мимо логовища Зазнобкина, отдернула ситцевую занавеску и прошипела: "ишь, спит то же!.."
Савва Саввич действительно притворился спящим и старался показать, что ничего не видит и не слышит. Сердце его, однако, екнуло, когда он услышал за дверью голос и шаги хозяйки, а когда его опахнуло воздухом при движении занавески, заколыхавшейся в ее руке -- сердце комика часто, часто забилось.