Савва Саввич лежал ни жив, ни мертв и страшно боялся чем-нибудь выдать свое бодрствование: он глубоко и покойно дышал, как дышат действительно спящие, и старался сохранить в выражении лица покой и бесстрастие, хотя жилка на его виске подрагивала: он боялся, как бы рассвирепевшая хозяйка не дала ему затрещины.
-- Эй, поднимайтесь-ка, господин Зазнобкин, в тиатр надо идти, -- продолжала с глубокой иронией в голосе Пелагея Петровна.
-- М... м... м... Что такое?.. А-а это вы, Пелагея Петровна?..
-- Я, Савва Саввич, я, -- поспешила ответить хозяйка, разводя рукой.
-- А я было вздремнул немного после обеда, -- как бы оправдываясь перед нею, бормотал Зазнобкин, протирая глаза и спуская с кровати ноги.
-- Вздремнули!.. ах-ти Господи, побеспокоила, значит! -- притворно виноватым голосом говорила Пелагея Петровна и через секунду, сильно повысив голос, вскрикнула:
-- Ты что же это морочишь-то меня... а?.. Или насмехаешься... Когда же это ты за угол-то заплатишь?
-- Нету ведь, Пелагея Петровна... обещали, да вот нет пока, -- подавленным голосом говорил комик.
-- А я-то что же -- миллионерша что ли какая?! Сколько же еще времени ждать?.. Убирайся, ты от меня, чтобы я твоей греховной актерской рожи и не видывала!..
-- Уж подождите, Пелагея Петровна, -- просил Зазнобкип, стараясь отодвинуться от хозяйки, когда рука последней слишком уже расправилась в локте в сторону лица Саввы Саввича.