Перекрестился Игнат, опустил на лавку голову и стал думать об Ангеле избавителе, о котором говорил о. Терентий. Думает и не может представить себе -- какой он из себя, этот Ангел?
Думал-думал так и задремал.
Тянулась долгая зимняя ночь. На дворе выла буря. В избе было холодно и темно. И вот слышит Игнат -- захрипела у двери Прасковья и Петянька как будто захныкал. Слышит голос Прасковьи: душит ее кто то... Спустил с лавки ноги...
-- Прасковья, чего ты храпишь?..
Никто не отозвался. Не было в избе Прасковьи и Петяньки, это так только почудилось...
Подошел Игнат к печному челу, подумал: "лучину бы зажечь". Долго разжигал Игнат сырую лучину, а бабушка Маланья все хрипела и металась на печи. И хлюпало что-то в её горле, а, может, и в груди, а сама она вся вытягивалась и вытягивалась, и замерла так, вытянувшись...
С горящей лучиной в руке забрался Игнат на печной приступок, а лучина потрескивает да чадит. Наклонился Игнат к Маланье, а она лежит и молчит. Вытянулась вся и руки сложила на груди, и губы плотно сжала, и глаза закрыла, точно уснула и не увидела, как пришла смерть.
Перенял Игнат лучину в левую руку, перекрестился, вздохнул, зажмурил глаза и прошептал:
-- Скончалась...
Припомнились слова какой-то молитвы... А, может быть, и нет такой молитвы, никто не дал ее людям. К Игнату впервые пришли эти слова: