-- Что же вы думаете, не сумел бы я командовать батальоном? А? Не сумел бы?
-- Я ничего не говорю, ваше превосходительство...
Когда становой Пронин недоволен был Алмазовым, он как будто забывал о его имени и отчестве и всегда величал его: ваше превосходительство. В свою очередь и генерал Алмазов, обиженный становым, обращался к нему не иначе, как с добавлением: господин штабс-ротмистр.
Обмениваясь этими последними фразами, оба они расходились на покой. Пронин стоял у двери в ту комнату, в которой обыкновенно ночевал, и держался за медную ручку, а генерал стоял у двери в свою комнату. Лампа в столовой была потушена генералом (Клара Васильевна уже спала), и оба -- гость и хозяин -- держали в руках по горящей свече в старинных шандалах.
-- А если вы ничего не говорите, стало быть, ничего не знаете... Да-с! Спокойной ночи...
Генерал уже затворил за собой дверь, а Пронин, не успев изменить позы, вдогонку генералу бросил:
-- Вер-но... Ничего не знаю...
И, сообразив, что генерал за дверью не услышит его голоса, добавил:
-- Да и ты ни черта не понимаешь, старая карга...
У себя в комнате Пронин медленно раздевался, поглядывал на дверь, в мыслях представлял себе дряхлого генерала, в серой тужурке, без погон и со свечей в руке, и шептал: