"Старая карга, куда тебе на войну. Клару свою и то иной раз побить не сумеешь".
На другой день рано утром Пронин уехал, когда генерал еще спал.
* * *
Поджидая, когда встанет генерал или появится Клара Васильевна, Пронин прохаживался по столовой, потирал руки и улыбался. Приятно ему будет сообщить генералу о своем отъезде в действующую армию. Приятно почувствовать вдруг себя на своем месте. Действующая армия -- это не то, чем до сих пор жил Пронин, после своего ухода из полка. В становом участке своем воевал он с недоимщиками-крестьянами, ссорился с мелкими землевладельцами, производил разные дознания, присутствовал при вскрытии мертвых тел опившихся, замерзших, самоубийц разных -- утопленников, удавленников, отравившихся... А то сидел в канцелярии, сердился на своего письмоводителя Ивана Мироныча, составлял, писал, подписывал разные отношения и представления и рапорты. Что это за жизнь? А тут -- действующая армия. Под ним рослый конь-товарищ, а сзади его полуэскадрон или взвод. Эскадронным командиром его не назначат, ну, а, когда будет убит эскадронный, кому, как не ему, старшему офицеру, занять его место? Вот он тогда и отличится с этим эскадроном, набросится на немцев или австрийцев, сомнет пешую колонну, разнесет кавалерийскую цепь, отобьет атаку. А в разъезде разве трудно отличиться -- надо только хорошо ненавидеть врага, не жалеть себя и людей и нестись на коне, как на вихре.
Генерал когда-то участвовал в русско-турецкой войне, а за последние годы порохового дыма не нюхал. А Пронин участвовал в войне с японцами. Правда, их полк добрался только до Урала, но это уже не его вина: примирились враги, и пришлось ехать обратно. А не случись этого, теперь, быть может, и он был уже штаб офицером, командовал какой-нибудь отдельной частью.
"Да нет, жизнь еще не потеряна, черт возьми. Я покажу еще себя".
Так мечтал о будущем становой пристав Пронин, прохаживаясь по столовой в доме генерала Алмазова.
Вдруг он как будто вспомнил о чем-то и рассмеялся. И так странно было видеть Пронина одиноким и слышать его хохот. Вспомнил он недавний разговор свой с Кларой Васильевной, с этой, не в меру расплывшейся, "барыней из баб". Так именно и называл Пронин экономку генерала про себя. А "барыня из баб" продолжала строить Пронину глазки, вздыхала, когда становой почему-либо долго не появлялся в усадьбе Алмазова, и радовалась, когда заслышит колокольчики под дугой статного вороного жеребца в тройке Пронина.
Пронин сошелся с Кларой Васильевной как-то невзначай. Был он вдов, скучал по женщине в глуши уезда, а тут и подвернулась эта женщина. Лет пять-шесть назад она была еще ничего себе, только за последние годы вдруг опустилась. Ей и пятидесяти нет, а она уже поседела и растолстела до безобразия: ноги опухли, и бюст стал такой, что "хоть рожь на нем молоти". Низкого роста, толстая, она походила на бочку, ходила, как утка, переваливаясь, говорила по-умному, как настоящая барыня, и часто не впопад вставляла иностранные словечки.
Заслышав перезвон знакомых колокольчиков, Клара Васильевна поспешила закончить свою беседу с кухаркой, ушла к себе в комнату и начала спешно переодеваться. К Пронину она никогда не выходила без корсета и теперь долго возилась, пыхтела и потела, затягивая свою слишком уж упругую расплывшуюся талью. В гостиную она вышла, плавно переваливаясь, улыбалась, как девушка, и губы сложила сердечком.