-- Для обер-офицера это много... В сорок пять я был уже полковником.
И генерал снова начал повествование о том, как он командовал четвертым батальоном в ...ском пехотном полку. Стояли они тогда в одной из черноземных губерний, и Алмазов считался на виду у начальства, видным командиром батальона. И, если ему не дали полка после производства в полковники, то это произошло только благодаря интригам в их дивизии.
Генерал рассказывал о своих былых подвигах, а Пронин все чаще и чаще подливал в рюмку коньяк и пил, не закусывая вина даже лимоном, а это показывало, что Пронин волнуется не на шутку. И Клара Васильевна стала замечать, что щеки станового краснеют, глаза наливаются кровью, а уж это плохой признак, наверное, он разбранится с генералом и перестанет бывать, как это уже случилось года три назад. Так же вот поспорили из-за политики и рассорились. Впрочем, теперь уже все равно было для Клары Васильевны: Пронин уезжает в действующую армию. Это он не врет, если уж и генералу сообщил. Не шутка это, а правда, от которой вдруг Кларе стало не по себе.
После чая с закуской Пронин начал было собираться домой, но генерал не хотел его отпускать. И Алмазов уговорил гостя провести вместе с ним ночь.
-- Не могу я спать, черт возьми! -- восклицал генерал: -- запахло порохом, и во мне душа встрепенулась. Старый воин еще раз захотел понюхать порохового дыма.
Еще немного поговорили о запасных и об ополченцах и перешли в кабинет, куда был перенесен графин с коньяком.
Входя в кабинет, освещенный лампой на письменном столе и люстрой посреди потолка, Пронин заметил, что на спинке кресла развешен генеральский мундир с орденами и с жирными генеральскими эполетами. Ясно было, что Алмазов, действительно, собирался с визитом к дивизионному генералу. Странным показалось Пронину это генеральское решение, и он внимательно осмотрел лицо Алмазова: уж не с ума ли он спятил? Какое же отношение Алмазов мог иметь к дивизионному командиру: в их губернии стояла дивизия, в которой Алмазов никогда и не служил.
Но лицо генерала не внушало никаких тревог. В рамке седых бакенбард, морщинистое, чуть-чуть желтоватое, худощавое, с заострившимся носом, лицо Алмазова было, как лицо, то самое, которое вот уже несколько лет Пронин привык видеть. Правда, глаза генерала горели каким-то неестественным светом, и в речи его заметна была какая-то торопливость, и слова порой он точно проглатывал, но и это еще не было тревожным. Война, очевидно, немного потрепала и нервы генерала, но кто же не нервничал в эти дни. Довольно насмотрелся Пронин за эти дни и на простых деревенских мужиков, и они представились ему другими. Точно сбросили с себя ленивую беспечность, потрезвели, стали серьезными. И говорят только о войне да о сборе запасных, но, ведь, и это все в порядке вещей.
-- Что же, дивизионный командир -- ваш старый знакомый, ваше превосходительство? -- спросил он генерала, который сидел с сигарой в руке и пристально смотрел на свои жирные генеральские эполеты на мундире, повешенном на спинке кресла.
-- Генерала я не имею чести знать... Но, позвольте, зачем мне это? Я еду к нему с официальным визитом. Я не сомневаюсь, что мне дадут бригаду.