Узнав о призыве офицеров ополчения, Пронин с оживлением сообщил своему письмоводителю, дряхлому и глухому старичку:
-- Иван Мироныч... черт ты глухой... слышал? На войну иду и я.
Иван Мироныч оторвался от изготовления какого-то отношения, пошамкал губами беззубого рта, поморгал глазами под навесом седых бровей. Не расслышал он, что сказал его начальник, но по выражению лица Пронина догадался, что сказано было что-то значительное.
-- На войну иду, слышишь, глухая тетеря. Офицером ополчения призывают.
Пронин низко склонился над ухом письмоводителя и как будто насильно вдвинул ему в ухо слова свои.
-- На войну? -- задался вопросом Иван Мироныч, перо отложил в сторону и с замешательством спросил: -- а как же я?
-- Ха-ха, -- рассмеялся пристав: -- ну, тебе уж куда... Будешь служить с моим заместителем...
Ивану Миронычу давно бы следовало на покой, но как жить со старухой-женой? Пристав держал его из милости, и Иван Мироныч знал это. Знал он, что с уходом Пронина или с перемещением на какую-нибудь новую должность и его жизнь станет никому ненужной; кто же из милости будет держать?
Разъезжая последние дни по участку, пристав Пронин особенно охотно беседовал и со своим кучером Николой.
Никола -- бездомный и одинокий вдовец, как и Пронин. Лет пять он уже служил у пристава кучером, исполнял свое дело хорошо, и пристав любил Николу.