Никола хлестал пристяжек кнутом, и экипаж дергался в гору и шел ходчее, а коренник прял ушами и мотал головой.
-- Уйдем мы с тобой, Никола, на войну... и лошадей с собой возьму... Никому не уступлю. Пусть подо мной умрут на поле брани... Всех с собой возьму, в дар полку принесу: убьют подо мной одну, сяду на другую, а уж не продам... Ну их, к черту, эти и деньги. Казна жалованье даст и разные там -- подъемные, столовые и т.п. Верно.
-- Мишка-то, коренник, мотри-ка, ваше благородие, стар стал, возьмут ли...
-- Стар коренник? Да что ты, Никола! Сам я на нем и гарцевать буду. Для меня он, брат, молод... как я и сам теперь молод... черт побери! Верно. Мы с тобой, Никола, совсем, брат, люди военные... оба, как одна стать. У тебя была жинка -- умерла... у меня тоже, брат, была жена, и звали ее Клавдией Ивановной... Хорошая была, любила... и умерла... Первенцем хотела наградить меня, да вот умерла, брат... ничего не сделаешь...
-- Так уж Бог судил, Лексей Лександрыч... Вот и я решился жены, Маланьей звали...
-- Верно, ве-ерно! -- выкрикнул несколько раз Пронин. -- Верно поется в солдатской песне: -- "Наши жены -- ружья заряжены... Вот тебе и жены". Клавденьки и Маланьи -- все, брат, тут в этих словах, потому -- природные мы с тобою солдаты, и не надо нам жен...
Так медленно поднимались они на изволок крутого холма с кустарниками по склонам и беседовали. Бодро говорили о войне и о призыве запасных и ополченцев, а как добрались случайно до своего личного, заговорили о покойных женах, и глаза стали глубокими, влажными, и голоса пообмякли, притихли.
Вытянув экипаж на вершину холма, лошади сами побежали рысью и зазвонили под дугой колокольцы, проснувшиеся от дремоты. А впереди расстилались ровные поля, засеянные гречихой, полбой, овсом и пшеницей. Направо, как крылья степной белой чайки, белели две главы церковки села Наземнова, налево, за кустами мелкой поросли, как овальное зеркальце, светился пруд в усадьбе Алмазова. За прудом высились выгнутым шатром березы Алмазовского сада, и крашеная под яркую зелень крыша дома виднелась из-за берез.
Мирно и тихо было в полях, а безлюдье навевало какую-то тихую думу. Много разных мобилизационных и военных сообщений начитался Пронин за две последние недели в столичных газетах. Какой-то особой жизнью зажили обе столицы. Проснулся человек от спячки жизни, и встряхнулся, помолодел и стал красивее. И в селах, и в деревнях люди точно переродились: закрылись казёнки, потрезвел народ и отдал себя трезвым мыслям и глубоким переживаниям, которые, как эхо войны, отзывались в душах, равняли людей, сближали их, делали добрыми и красивыми.
Все это подметил Пронин, наблюдательный свидетель народной жизни. Пусть иногда он вносил в эту жизнь нечто такое, что беспокойство и заботы вносило в душу поселянина, теперь все эти мелочи отошли в сторону, и осталась только одна забота жизни -- война.