-- Война, брат Никола, не шутка... Да-а, -- говорил он Николе, но лошади неслись по ровной дороге быстро, и Никола теперь уже не слушал барина, предаваясь своим мыслям.
Пронин смолк и под звон колокольцев стал дремать, но навстречу ему неслись прохладные волны воздуха; иногда над его головой крутился какой-нибудь жаждущий крови слепень; лезла мелкая мошкара в глаза и рот.
Думал Пронин о генерале Алмазове, и ему хотелось поскорее увидеться с ним и ему сообщить, что, вот, он едет на войну. Пронину хотелось в эту минуту оповестить жителей своего участка, что, вот, не одни они теперь озабочены войной, но и он своей персоной едет на эту войну. Пусть, что будет, но теперь пристав Пронин и каждый мужичонка в его участке -- все теперь братья и товарищи по бранному полю.
За последние дни, при свидании, Пронин и Алмазов почти все время говорили только о войне. Алмазов уже лет пятнадцать в отставке. Ему 62 года. В русско-японскую кампанию просился и он на войну, но его не взяли: стар он был и слаб, и особенными воинскими доблестями в прошлой жизни не отличался. Кое-как с опозданием дотянул он до штаб-офицерского чина, служил воинским начальником в глухом и маленьком уездном городке и в отставку вышел генерал-майором. Обиделся Алмазов на начальство: зачем не взяли его "бить япошек"? Бил же он турок на Балканах, почему бы не погромить и япошек в Манчжурии?
В тот же день, когда в глуши уезда стало известно о том, что Германия объявила войну России, Пронин поскакал к генералу.
-- Аггей Кириллович, война. Да еще какая -- всеевропейская. Верно.
Алмазов внимательно читал газеты, следил за последними событиями и знал, чего надо было ожидать. В ответь на сообщение станового он ответил равнодушно:
-- Знаю я.
-- Как же вы могли знать, ваше превосходительство, если я только что узнал из телеграммы исправника? -- спрашивал Пронин.
-- Я знал, что будет война, -- упрямился генерал. -- Что вам еще надо? Как будто ваш исправник только и может знать?