-- Да-с, Игнатий Всеволодович, в пятнадцать лет добился того, -- невозмутимо отвечал Петр Иваныч. -- За вами не угоняешься! Вы, как только родились, так ваш отец крестный, вместе с крестиком, вам первый чин преподнесли...
В таких случаях Турский хмурил брови и умолкал, так как все присутствовавшие прекрасно понимали намек на прошлое Турского, который воспитывался у дяди, начальника палаты, и им же был вытянут на службе,
-- Моего крестного отца, мильссс--дарь, не извольте приплетать к разговору! Не забывайте, что Калистрат Калистратович ваш начальник, -- сквозь зубы говорил Турский-молодой.
После этого замечания все чиновники скрючили спины, ближе прильнули к столам и заскрипели перьями. Нахмуренные брови на лице Турского-молодого всегда были сигналом, что отрадные минуты легких разговоров и шуток миновали, и что там, через две комнаты, сидит в своем генеральском кабинете Турский- старший, который также грозно хмурит свои седые брови.
Все прекрасно знали, что Турский-молодой докладывает своему дядюшке обо всем, что делается не только в этой большой, прокопченной комнате, но и во всех таких же комнатах управления. Все ненавидели за это доносчика, но ничего не могли с ним сделать. Все чиновники, от малого до великого, боялись его и относились к нему с необычайной предупредительностью. Чиновники, еще не утратившие личного достоинства, за глаза еще решались бранить доносчика, раболепствуя перед Турским-молодым в личных сношениях. Те же, для которых служба была гнетущей необходимостью, обезличивающей и принижающей, -- те, раболепствуя перед племянником начальника, говорили о нем шепотом и за глаза.
Петр Иваныч также боялся доносов Турского-молодого и, если иногда и позволял себе по его адресу шуточки, то все же не всегда спокойным уходил со службы. Боясь доноса племянника и заглазно трясясь перед дядюшкой, как пред грозным начальником-генералом, он тайно ободрял себя одной глубокой и большой мыслью. При этом он ощупывала, в боковом кармане сюртука рукоятку небольшого кинжала. Год тому назад купил он этом кинжал на толкучке в лавке татарина-старьевщика, постоянно носил его с собою и думал:
-- Пусть кто-нибудь попробует жестоко оскорбить меня -- всажу по рукоятку...
Мало-помалу в него вселилась и выросла и другая мысль, которую он называл глубокой и большой. Выслушивая выговоры генерала или кого-нибудь из начальников, он ощупывал левою рукою карман, в котором лежал кинжал, и думал:
-- Ворчи, ворчи, прохвост... А вот я возьму кинжал да и хвачу в твое жирное пузо.
При этом он как-то особенно усмехался глазами.