-- Вы знаете, что я могу вас растереть в порошок? -- грозно сказал генерал,
Коромыслов слушал генерала и подумал: -- "этого сделать физически невозможно!" -- Вдруг генерал вспылил и приподнялся.
-- Вы перед кем стоите?.. Руки по швам! Ну!..
Коромыслов вынул из кармана сюртука руку и она беспомощно повисла вдоль бока.
-- Я вас в порошок изотру! По третьему пункту хлопну! -- продолжал горячиться генерал, -- вы опять изволили нагрубить г. Турскому? Не забывайте, что он мой племянник! Извольте сию же минуту идти и извиниться перед ним в присутствии тех же чиновников, при которых вы нанесли ему оскорбление... И до тех пор, пока не извинитесь, не извольте...
Генерал споткнулся на каком-то слове и замолк. Коромыслов задержался на секунду на месте и рука его снова ощупала рукоятку кинжала, Какая-то таинственная сила тянула его в сторону рассвирепевшего начальника, а в разгоряченном мозгу промелькнула мысль: -- "возьму и всажу в тебя кинжал!.." И он мог бы это сделать, и толстое упитанное тело генерала грохнулось бы на ковер бездыханным. Но он не сделал этого. Как любимая женщина, его обласкала другая мысль: -- "в каждую минуту жизнь этого толстого человека в моих руках: захочу -- дарую ему эту жизнь, захочу -- одним взмахом всажу кинжал по самую рукоятку".
Большим, могучим и страшным делала его эта мысль в собственном его представлении. В самом деле, жизнь властного генерала, от окрика которого трепещут все чиновники, в руках маленького человека! Это так сильно!
С той мыслью он вышел из кабинета начальника и блаженная улыбка блуждала на его лице.
Чиновники встретили Коромыслова взглядами глубочайшего любопытства: каждому из них хотелось узнать по его лицу степень начальнического "разноса". Особенно изумлены были выражением лица Коромыслова Лопушников и Турский, Они думали прочесть на лице "пробранного чиновника" испуг или, по крайней мере, выражение смущения, но это лицо счастливо улыбалось.
Коромыслов подошел к столу, за которым сидел Турский и, шаркнув ногами, проговорил.