-- Игнатий Всеволодыч, его превосходительство приказали мне извиниться перед вами... Вот я и исполняю их приказание...
Турский метнул глазами в сторону Петра Иваныча и промолчал. С прежней улыбкой Коромыслов сел на свой стул и стер с лица градом катившийся пот. И в ту же минуту он едва сдержал себя, чтобы не вскочить и не всадить в грудь генеральского племянника свой кинжал. Но он улыбнулся и подумал: -- "теперь и твоя жизнь в моих руках... захочу -- помилую, а захочу -- так одним взмахом!.."
Вечером Коромыслов гулял в городском саду на "Случевской горе". Прилично одетый, в перчатках и с тросточкой, он почти не отличался по костюму от кавалеров высшего губернского общества, почему и имел доступ в "дворянскую" беседку. Так называлась круглая веранда в конце сада, на крутом берегу, у самого обрыва реки. Проходя мимо столиков с расфранченными посетителями сада, он заметил на веранде генерала Турского в обществе вице-губернатора, управляющего казенной палатой, жандармского полковника и каких-то нарядно одетых дам. Выпив в буфете рюмку водки, он снова вышел на веранду и уселся за маленьким столиком у одной из колонн. Он приказал человеку подать пива и, поудобнее развалившись на стуле, стал наблюдать за компанией губернских сановников.
Вице-губернатор рассказывал какой-то смешной анекдот, до которых был большой охотник, а генерал, полковник и дамы неудержимо хохотали. Петр Иваныч посмотрел на лоснящийся затылок генерала, сидящего к нему спиною, и подумал:
-- Вот ты теперь весел и счастлив, а вот я сижу у тебя за спиною в десяти шагах и держу твою жизнь в своих руках... Захочу -- помилую, захочу -- всажу кинжал по самую рукоятку в твой жирный, упитанный затылок...
Вдали, в саду военная музыка заиграла вальс и мысли Коромыслова оборвались, и лицо его сделалось вдруг печальным и задумчивым. Он обернул лицо к сумраку ночи, где под обрывом струилась темная река. За рекою тонул в вечернем сумраке луговой берег с темной гранью леса и с какими-то постройками, в окнах которых мерцали неясные огоньки. Дневная жизнь на реке давно смолкла и только мотив одинокой песни нарушал тишину ночи. А слева, из-за веранды, неслись печальные и трогательные звуки музыки и звуки эти мешали Петру Иванычу разобрать -- веселую песню поет человек в сумраке ночи или же вверяет ночной тишине печаль своей наболевшей души. Еле слышный мотив как-то особенно настроил Петра Иваныча, и душу его вдруг как-то немилосердно больно сжало чувство тяжелого одиночества.
Дума об одиноком человеке часто тревожила его и в глубине его груди мгновенно воскресал злобный протест против всех людей. Зачем они не замечают его одиночества? Зачем они собираются в кучки и живут веселыми и сытыми стадами? Как животные, как звери!..
Музыка затихла, оборвалась в сумраке и песня одинокого человека, а голоса людей, сидевших за столиками, вдруг донеслись явственней, слышались даже отдельные слова и хохот. С какой-то злобой в глазах посмотрел Петр Иваныч на кавалеров и дам, и прошептал:
-- Проклятое людское стадо!.. Звери!.. Мерзавцы!..
Он еще раз обвел присутствующих злым взглядом и, чуть заметно шевеля губами, шептал: