-- Он так не подходит нам... Зачем нам его?..
-- Я раза два была у него... Он такой глубокий человек...
-- Он -- сумасшедший! -- воскликнул я, не дав Наденьке закончить фразы.
-- Сумасшедший? -- с иронией в голосе спросила она. -- Он глубже всех нас. Мы носимся с собою, не знаем себя, а душа наша -- закрытая книга. Мы не знаем себя, потому что считаем человека созданным по образу и подобию Бога, а он считает себя как и человека вообще "мерзейшим человеком" -- животным... "Мерзейшим человеком", созданным по подобию животного... Помните и Ницше говорит так же... Помните эту ночь, когда человек сидит с Заратустрой у пещеры. Под звёздным покровом этой ночи "мерзейший человек", отверженное чудовище, в котором сосредоточены все несчастья, все беды, все пороки человечества, -- сам возвышается до сознания своего назначении, потому что пророк помог познать ему себя, и, познавши, человек перестал себя возвышать... Вы сами когда-то говорили об этом же и восхищались глубиной мысли Ницше?..
-- Да, говорил. Но что же общего между Ницше и этим сумасшедшим человеком?.. Если хотите, "патриарх" -- тоже ницшеанец, но только наш русский ницшеанец...
-- Он понял себя, проживши долгие годы, -- начала снова Наденька и поднялась со стула. -- Он помогает и мне понять многое. Все прочитанные мною книги не сказали мне того, что сказал он, не сумели этого сделать и вы все: и вы, и Аня, и Гущин, и все...
Наденька не сказала больше ни слова и ушла к себе наверх. С какой-то странной тревогой в душе я прислушивался к её затихающим шагам, и мне хотелось окрикнуть её и вернуть, чтобы сказать, что всё то, что говорит "патриарх", -- всё это -- абсурд, бред больного человека...
Но я не сделал этого. Я не верил в убедительность своих слов. Проповедь "патриарха" на берегу моря каким-то смертоносным ядом запала и мне в душу.
* * *
Как-то раз, после обеда мы решили сделать экскурсию к "Красному камню" -- так называлась довольно живописная местность побережья. Когда мы совсем уже были готовы к путешествию, Наденьки в доме не оказалось. Сначала мы шутя выкрикивали её имя, и на террасе, и в комнатах, и в саду, и на берегу.