Старушка заняла прежнее место у стола, а я продолжал писать...
Я услышал сдавленные тяжёлые рыдания и поднял глаза: лицо старушки было сморщено, со страдальческим выражением на дрожащих губах, из глаз лились слёзы... Я молчал, перелистывая листочки, чтобы хоть этим отвлечь своё внимание от плачущей, и слышал тихие и робкие рыдания. Мне хотелось встать, уйти и не слышать этих странных слёз, так неожиданно прорвавшихся и разоблачивших передо мною, может быть, долго скрываемые страдания, и, вместе с тем, мне хотелось остаться и разгадать тайну чужого горя.
Плачущая несколько оправилась, вытерла платком глаза и надтреснувшим голосом сквозь слёзы проговорила:
-- Бог, верно, наказывает... согрешили мы, третий день вот в холоде живём... Хозяин ушёл куда-то и жену увёл... дров нет... денег тоже ни копеечки...
Старушка всхлипнула, вздохнула и снова продолжала:
-- Дочка тоже захворала, в больницу бы свезти, да где там!.. Не хочет, всё говорит: "Пройдёт, мамонька, отлежусь"...
Старушка снова всплакнула: голова её тряслась как-то беспомощно, седые волосы растрепались, прилипая к щекам, орошённым слезами...
-- За грехи наши тяжкие Господь разгневался... Неправедными путями живём мы, душеньки-то окаянному продали -- и терпим горе, сидим вот тут холодные и голодные... Раньше вон и дочка моя в горничных была, и у хороших господ... Подвернулся тут ей хлыщ один, "парикмахтер" он, -- и слюбились они... Сманил дочку-то мою с места, комнатку вот эту нанял, меня тоже, старуху, вот в эвтом уголке пристроил -- и ничего, зажили было мы тут... Грешно всё это, нечистое, да что тут, куда денешься?.. Думала я, греховодница, мол, люди и так живут, не венчанные -- и сыты бывают и обуты... А вот и вышло, -- Бог-то увидел и наказал: простудилась дочка-то моя и прихворнула... Пришёл... он-то... посмотрел, лекарства принёс, а дело-то не поправилось... Ещё разок побывал, видит -- плохо дело, не поправится... Саня-то... ну, и след простыл!.. С тех пор вот две недели, и глазом не видели.
Старушка вздохнула, подперев рукою подбородок, и уставилась глазами куда-то в тёмный уголок комнаты.
За входной дверью, на галерее, послышались шаги людей, мимо окна мелькнули две тёмные фигуры, дверь в кухню растворилась, и на пороге появилась женщина в короткой кофточке, в тёмном кашемировом платке на голове и с раскрасневшимся от мороза лицом. За нею следом вошёл высокий брюнет, с лёгкой проседью в волосах и с беспокойным выражением в глазах. Вошедшие словно сговорились, -- осмотрели меня внимательным взором, молча прошли в комнату направо и, немного притворив за собою дверь, о чём-то негромко заговорили...