Старушка развела руками и уселась на кровать. Я просил её не беспокоиться о моих удобствах и принялся заполнять листок. Она охотно отвечала на предложенные мною вопросы и только немного замялась, когда я спросил её о занятиях.
-- При дочери я... так... сама-то ничего не делаю, -- тихо ответила она и, поморгав глазами, добавила. -- Раньше в прачках была, теперь уж стара стала: руки и ноги мозжат, в пояснице ноет...
Старушка съёжила плечи, как будто по её телу пробежало холодное дыхание, и принялась кутаться в платок. В крошечной кухне, где мы с нею беседовали, было холодно; я чувствовал, что в ноги мне дует от двери, а мои промёрзшие на улице руки нисколько не согрелись; посиневшие губы старушки вздрагивали, будто она говорила что-то неясно и беззвучно.
-- Ваша дочь сильно больна? Может, она ответит на мои вопросы?..
-- Хворает, милый барин, шибко хворает... Третью неделю с постели не встаёт.
Я стал заполнять листок дочери старушки со слов последней. При вопросе о годах -- она поднялась, подошла к двери в соседнюю комнату и приотворила её.
-- Саня! Саня!.. -- несколько раз произнесла она, но на её зов никто не отозвался.
Я просил мать не беспокоить дочери, но это было уже поздно. В соседней комнате, откуда теперь падала на пол кухни полоска света, послышался вздох глубокий, звучный, потом я услышал слабый, протяжный стон...
-- Вон барин спрашивает -- сколько тебе лет?..
-- Девятнадцатый, -- после небольшой паузы послышался ответ.