И поцеловал Витю.
А мальчик уже не мог спокойно рисовать. Слово "война" давно уже запало в его представлении и заняло там совсем особое место.
Это было три-четыре года назад. В такой же тихий зимний вечер папа читал газету. Описывалась темная тревожная ночь на Тихом океане, оглашенном пушечным грохотом и озаренном адским пламенем. Описывались прожекторы, пронизывающие ночную мглу яркими лучами. Упоминались названия крейсеров и миноносок. Упоминались имена офицеров, сражавшихся с японцами, пестрили имена и цифры убитых, раненых, без вести пропавших.
-- Дальше! Читай дальше, Володя! -- торопила Софья Андреевна, когда голос Владимира Петровича дрогнул и оборвался.
Он молча провел по глазам рукою и задумался. Софья Андреевна отложила в сторону свою работу и, опустив голову на руки, впилась взглядом в побледневшее лицо мужа. А потом крупные слезы покатились из ее глаз, и она зарыдала. Заплакал и Витя, а нянюшка Марьюшка старалась его успокоить и сама не знала, что делается кругом. Она ясно слышала, как барин прочел два-три слова, упомянул имя дяди Феди, побледнел и опустил голову.
-- Убит! Убит! Дядя Федя! -- истерически выкрикивала Софья Андреевна. -- Брат, милый мой брат, -- шептала она.
Владимир Петрович старался успокоить ее и говорил:
-- Соня! Соня!.. Не надо при Вите... зачем его волновать...
Понял ли что-нибудь Витя трудно сказать. Его увели в спальню и уложили в кроватку.
С этого памятного вечера слово "война" в семье Владимира Петровича имело особое значение, как имя какого-то страшного чудовища, которое может пожирать близких.