Они заняли столик у грота, и Казимиров, ощутивши холодные мурашки, пробежавшие по спине и груди, сказал:
-- Ужели я простудился?..
-- Ну, какой ты, Саша! -- возразил Аркадий. -- Выпей ещё коньяку и согреешься...
Они снова пили коньяк, закусывая мятными лепёшками и как люди, мало знающие друг друга, говорили о погоде, точно им не о чем было говорить. Потом Казимиров почему-то увлёкся воспоминанием детства и долго говорил о Днепре, где он рос. Он вспоминал школу, учителей, перешёл к воспоминаниям университетской жизни и закончил проклятием по адресу тех "крикунов", которые помешали ему кончить курс.
-- Ведь я был бы теперь адвокатом!.. Понимаешь, Аркаша! Они меня вовлекли... Но я не принёс им пользы...
Он хотел было признаться также и в том, что плохо вёл себя на следствии у жандармского полковника, но сдержался.
Он вспоминал свою первую "чистую" любовь, говорил о тёмных с поволокою глазах, а потом выпил коньяку и долго смотрел в одну точку пола.
Аркадий слушал его молча и не сказал ни слова, когда он замолчал. Что-то властное наталкивало и его на воспоминания, но он сдержал себя и старался изгнать из памяти образ, тот милый, вечно живой образ, который уже успели затушевать промчавшиеся годы.
-- Ха-ха! -- деланно рассмеялся Аркадий. -- Это бывает...
-- Что бывает?..