— Оставил, — ответил Сашутка.
Речь шла о партизанах, несших круговую дозорную службу.
— Правильно, — одобрил Кривовяз. — А сам почему носом вертишь и не ешь? Не нравится?
— Что вы? — запротестовал Сашутка, и карась в его руках мгновенно распался на несколько частей.
Ели молча.
Над лесом вставало солнце. Поляна, освещенная золотистыми лучами, играла нежными красками осени. Желтеющие листья дрожали от дуновений легкого ветерка. Едва уловимая прохлада тянулась с озера. Безмятежный покой царил в лесу.
Кривовяз поднялся с травы и, вынув из кармана трубку, стал набивать ее табаком.
— Что ж, будем собираться, хлопцы, — сказал он, ни к кому не обращаясь. — Погостили, пора домой.
Иннокентий Степанович нагнулся к костру, чтобы раскурить трубку, но, не дотянувшись до него, замер в неподвижной позе. Ему послышались шаги в лесу. Кривовяз поднял голову. Теперь ясно доносилась топот ног и треск сухого валежника. Кто-то бежал, бежал торопливо, не разбирая дороги.
Иннокентий Степанович быстро направился к краю поляны, в сторону, откуда слышался шум; партизаны тоже поднялись с земли и последовали за командиром.