Ожогин промолчал, хотя шутливый тон гестаповца и ободрил его, но он чувствовал в нем оскорбительные нотки. Он думал о тех девятнадцати человеках, которые шли сейчас к лесу и с которыми он мог разделить их страшную участь. Ему казалось, что он чем-то виноват перед ними, может быть, тем, что счастливее их. Он будет жить, говорить, ходить, дышать, смеяться... А они умрут. И, умирая, они почувствуют эту несправедливость.
— Если есть табак, кури, — разрешил конвоир.
Ожогин вынул сигареты и предложил их солдатам. Те охотно взяли по штуке, а старший даже две. Закурили. Никита Родионович ощутил горечь во рту и после нескольких затяжек почувствовал легкую тошноту. Он был голоден. Никотин принес легкое опьянение. Хотелось сесть или даже лечь. Выбрав сухое место, он опустился на землю
Старший советовался с солдатами, что делать с трупом. Те предлагали отвезти его в лес на машине. Вмешался шофер. Он считал эту затею глупостью и рекомендовал зарыть труп здесь, на месте.
— Нельзя, — возразил старший, — этот Шторк упрям, как осел, он ни за что не подпишет акт. Уж я-то его знаю.
Шофер сплюнул и выругался.
— Придется везти, — сказал старший, — ничего не поделаешь.
Солдаты подняли труп и бросили в кузов машины.
— Поехали? — спросил шофер.
— Подождем, — ответил старший, — пусть там кончат.