Саткынбай плотно сжал веки. Ему казалось, что он спит и если откроет глаза, то все это исчезнет. Но нет. Город шумел, звенели трамваи, басисто гудели сирены автомашин, говорили, говорили без умолку люди.
«Бежать, бежать отсюда», — почти простонал Саткынбай и торопливо зашагал к окраине города. Он шел долго, шел не оглядываясь, не обращая внимания на людей, и только когда шумные улицы остались позади и он оказался среди высоких земляных дувалов, замедлил шаг и осмотрелся.
— О, родные картины, — прошептал Саткынбай и облегченно вздохнул.
Улица была глухая, пустынная. С обеих сторон теснились старые приземистые дома, через арыки были переброшены полусгнившие деревянные мостики.
Саткынбай почувствовал себя бодрее, увереннее.
«Все уладится, все будет хорошо. Волноваться нечего, — успокаивал он себя. — Нет Файзуллы — другие найдутся».
Навстречу мелкими шажками шла женщина под паранджой. Саткынбай, взволнованный, остановился, пропустил ее мимо себя. Ему было приятно видеть закрытую женщину.
До цели было недалеко. Через какую-нибудь сотню метров — дом старого Ширмата, или, как его звали на улице, «Харами», что означает — хитрый «жулик».
В двадцатых годах Ширмат укрывал Саткынбая и его брата в своем доме от чекистов. Ширмат-Харами поддерживал связь между басмачами и их пособниками. Ширмат — верный человек и очень хитрый. Многие тогда попали за решетку, но он уцелел и остался на свободе. Саткынбай помнил, что у Ширмата было припрятано в саду около хауза оружие. Нет, Ширмат, безусловно, верный человек, которому можно говорить все без утайки.
«Вот тут, кажется», — сказал он про себя, и, нагнувшись, прошел в узенькую, точно щель, калитку.