В современной жизни, в салоне княгиня Д* (первоначальные наброски), все встречают рассказ об условии Клеопатры с величайшим легкомыслием. "И только-то?" -- спрашивает хозяйка. "Но что же вы тут находите восхитительного?" -- "Этот предмет, -- говорит кто-то из гостей,-- должно бы доставить маркизе Жорж Занд, такой же бесстыднице, как ваша Клеопатра. Она ваш египетский анекдот переделала бы на нынешние нравы". -- "Ваша Клеопатра не кстати так дорожилась",-- заявляет еще кто-то. Впрочем, некоторые дамы восклицают: "Какой ужас!" Но когда Алексей Иваныч хочет расспросить всерьез, что об условии Клеопатры думает Лидина, он принужден, сев подле нее, сделать вид, будто рассматривает ее работу, и говорит вполголоса, однако есть в повести один миг, когда образы современности принимают тот же характер величавости, как образы древнего мира. В этом месте самый язык Пушкина меняется, и в прозе он начинает говорить тем же сжатым, сильным, чуть-чуть повышенным тоном, каким большею частью говорит в стихах. Это -- тот миг, когда приступает к импровизации итальянец. "Лицо его страшно побледнело; он затрепетал, как в лихорадке; глаза его засверкали чудным огнем; он приподнял рукою черные свои волосы, отер платком высокое чело..." Пушкин определяет это странное состояние словами: "Импровизатор чувствовал приближение бога ". Последнее выражение как бы стирает грань между залой княгини Д*, где происходила импровизация, и чертогом Клеопатры. Поэт в минуту вдохновения словно становится причастен миру античного многобожия. Среди "блестящих дам" и мужчин во фраках, собравшихся с "северным равнодушием" смотреть на "заезжего фигляра", прозвучали шаги грозного бога Аполлона-Кифареда.
III
Центральное место в "Египетских ночах" занимает поэма о Клеопатре. Прозаический рассказ является только ее рамой. Сцены современной жизни только оттеняют события древнего мира.
Обсуждая в салоне княгини Д* рассказ об условии Клеопатры, дамы называют его "египетским анекдотом". Но, конечно, сам Пушкин не мог бы присоединиться к этому светскому мнению. По всему строю поэмы видно, что для него этот рассказ был не "анекдотом", т. е. случайным происшествием, но событием глубоко характерным для античного мира, выражающим его сущность.
Античное миросозерцание было культом плоти. {Говоря об античном миросозерцании, мы, конечно, больше имеем в виду взгляды Пушкина, нежели лично наши.} Античная религия не стыдилась Красоты и Сладострастия. Вся античная древность обожествляла обнаженную красоту человеческого тела. Фаллические изображения, как символы не только Афродиты и Приапа, но и Диониса и Гермеса, стояли в храмах и были предметами священнослужения. Свой "страстный торг", свой вызов купить три страстных ночи, Клеопатра ставит под покровительство богов. Жребии, определяющие черед трех, купивших ложе смерти, выходят из роковой урны,
Благословленные жрецами.
Узнав этот черед, сама Клеопатра обращается к богам с клятвой:
Внемли же, мощная Киприда,
И вы, подземные цари
И боги грозного Аида!